21 октября 1891. Москва

Не знаю, как у вас в Туле, Лев Николаевич, а у нас в Москве жизнь лишь по-видимому идет по-старому, в сущности чувствуется и перемена. Газеты каждый день трубят про голод и голодающих в разных местах, а нищих прибавилось. Правда, иной раз услышишь и шутливое сомнение: какой там еще голод, больше все от пьянства! Но большинство все же сознает тяжесть постигшего бедствия. Я — вы знаете — житель городской, но уже с мая и я начал думать, что нас ожидает голодовка, и тогда же сказал одному из своих (и ваших) знакомых, но он сострил: «Да, плохо придется тому, у кого обширный аппетит!» Уж если я городской, то остряк оказывается ультра городским, но теперь и он что-то перестал острить. Жертвуют и волей, и неволей, принимают пожертвования и деньгами, и натурой.

Недавно я прочел в газете про Вас, что вы заняты заботой о посильной помощи голодающим в одной из пострадавших от неурожая областей3444. Я прочитал и думаю: может быть, небезынтересно вам будет узнать некоторые мысли, возникшие именно по поводу голода, о возможности (правда, неблизкой и теперь только еще зарождающейся) бороться против неурожаев. Конечно, иное вам наверное уже известно, но кое-что показалось мне не только интересным, но и важным, и мне захотелось про это вам сообщить. Без сомнения, теперь прежде всего надо помогать делом, надо голодному дать хлеба, как это вы и делаете, но вы увидите, Лев Николаевич, что настоящее письмо не есть фарисейское корван3445и вызвано не тайным желанием умствовать сложа руки, когда кругом люди болеют и уже начинают мереть с голода, но уверенностью в том, что именно теперь-то и можно начать думать о борьбе с неурожаями вообще.

Теперь много толкуют о сближении между нами и Францией. Результатом была французская выставка и приезд французского флота в Кронштадт3446. К чему должно было бы и могло бы послужить это сближение — на то указывает нынешний голод.

Сколько наговорено и исписано бумаги о том, что надо разоружиться, столько бранят войну! Но от брани опасность войны не уменьшается, а разоружаться никто не думает. Да и нужно ли? Ведь можно бы сделать и так, чтобы, не разоружаясь (а разоружиться, несмотря на пожелания и толки, до сих пор почему-то было невозможно), употребить оружие не против людей, а против общего для людей врага — той слепой силы, которая производит неурожай. Да и что лучше: не воевать, бросить оружие или употребить его на борьбу с силою, производящею метеорические погромы? Ведь если употребить его для последней цели, не значит ли это перековать мечи на плуги и сделать войско из христоненавистного безусловно христолюбивым?

Со времени изобретения пороха уже было замечено, что всякое мало-мальски значительное сражение кончалось дождем. Ученым предстояла великая задача обратить средство для истребления себе подобных в средство для защиты от бездождия. Но они не подумали этого сделать. Зато все сражения, вся пролитая в них кровь и должны пасть на них. Они же виновны и в смерти всех, погибших от голода, потому что то самое средство, которое могло бы от него спасти, они превратили исключительно в орудие истребления и потому стали виновны вдвойне, но вина их настолько тяжка, что может возбудить к ним разве жалость. Они знали действие выстрелов и не подумали применить их на пользу людям, как и не думают и теперь. Они и до сих пор заняты заботами о производстве вносящих вражду пустяков и мануфактурных игрушек, изобретением орудий на истребление людей ради спеси, ради защиты своих игрушечных сокровищ и ради прибытка от продажи их тем, которые не умеют еще делать их сами.

Если кто и думал о средствах для произведения дождя, так те были профаны, и от заправских ученых немало им доставалось. У нас, напр<имер>, при Александре I таким профаном был Каразин. Я не знаю хорошенько, какими средствами думал он достигнуть цели; об этом писано, помнится, в «Русск<ой> Старине» за 1872 г.3447; знаю только, что Александру проект его понравился, он передал его на рассмотрение Академии наук, но какой-то петербургский академик сказал, что мысль Каразина неудобоприложима, — дело и заглохло3448. Недавно в Одессе какой-то Старков читал сообщение об опытах производства дождя в Америке. Члены этого общества, где он читал, послушали, отнеслись пессимистически и, конечно, не сделали ничего3449. А сообщение было, в виду теперешнего голода3450, очень важное: американское правительство на такого рода опыты дало 9000 долларов, и одни лишь приготовления к ним произвели дождь на большом пространстве3451. От того или не от того пошел дождь, но они сами себя осудили уже тем, что отвергли целесообразность этого средства, не заменив его ничем, отвергли не какими-нибудь другими опытами (каковы бы они ни были), а лишь праздным сомнением, да словами! Вероятно, они иначе бы взглянули на это, если бы дело шло о поливке улиц, а не полей, если бы заговорили не о спасении от голода, а об увеличении комфорта. Конечно, если есть города, то должна быть и городская гигиена (городская гигиена нужна, но города-то нужны ли?), но все же надо сказать, что техники наши думают, видимо, обо всем, помимо того, что составляет существеннейшую необходимость. Привыкши больше играть опытами, они не сумели оценить важности американского опыта, который как будто нарочно совпал с нашим неурожаем. В Западной Европе не делают таких опытов и понятно почему: там ведь и хлебопашество дело второстепенное3452, да и климатические условия другие. Но у нас, где метеорический погром хуже татарщины, ляхолетья и французского года, ученым, конечно, непростительно закрывать глаза и не сметь делать того, что не делается в зап<адной> Европе. Не понимает важность этого и военная интеллигенция, не сознает этого, да и вероятно и не знает, и духовенство — а то как бы, кажется, не усмотреть ему здесь указания свыше, указания на тот путь, идя по которому, технология может получить истинно христианское назначение, а не развращающее, какое имеет она в настоящее время. Но замечательно, что в то время, как интеллигенция относится к этому равнодушно, в народ уже успели проникнуть темные слухи о том, что где-то завели машины, от действия которых может идти дождь. Если привились и прививаются у нас пароходы, железные дороги, молотилки и пр., то могут, конечно, привиться и пойти на пользу и результаты научных изысканий в деле произведения дождя. Пароходы и железные дороги привились и действуют у нас не без тесноты и тяготы для народа, а средство производить дождь в бездождие едва ли кому в чем-нибудь будет в тягость. Мне кажется, что с такой наукой не стыдно было бы, Лев Николаич, явиться и в деревню — ведь это, пожалуй, значило бы (говоря вашими же словами), что наука хочет ходить не в лаковых ботинках, а в лаптях. В виду такой задачи, как борьба с неурожаем, сближение людей или даже только двух стран явилось бы делом хорошим, но думается, что французская выставка и приезд флота делу много не помогут. Ведь все же подкладка во всем этом политическая, и дело опять-таки пахнет войною — только не со слепой силой. Прочнее было бы положить ему начало другое. Быть может, было бы лучше, если бы начавшееся сближение закрепить обменом французскими изданиями на русские: выходящие во Франции должны пересылаться в Москву, выходящие в России взамен их во Францию. Это могло бы быть первым шагом.

Теперь у нас в Москве немало толкуют про это, кое-какие сообщения попали в печать (правда, в неполном и искаженном виде)3453, дошли и во Францию, где, по-видимому, от этого будут не прочь. По крайней мере, в частном письме одного француза мне случилось прочесть, что «le projet d'obtenir un échange des publications entre la Russie et la France... paraît une grande et belle idée. J'ai lu et relu votre lettre qui renferme un excellent résumé de la question. Personnelement je ne puis rien vous dire que mes sentiments de dévouement et de symphatie pour votre pays. Après avoir consulté plusieurs de mes amis mieux que moi en situation d'émettre une opinion sur ce sujet»3454и т. д.

Обмен должен быть для сближения, а сближение для борьбы со слепой силой, погромы которой все же ведь не могут не отражаться даже в западной Европе. Франция — первый шаг. Конечно, там про обмен изданиями знают пока немногие, но о настоящей цели его не знает никто. А если бы узнали — как бы к этому там отнеслись и что бы сказали, если бы узнали?

Вы, Лев Николаевич, уже с самого начала, конечно, угадали, что письмо это есть только отголосок мыслей Николая Фёдоровича. Теперь он только этим и занят, только об этом и говорит. Вы своим властным словом и в России, и во Франции сделали бы то, чего конечно не сделали бы сотни писателей тысячами писаний. Вы наверное возбудили бы у нас внимание к американскому способу — ведь в самом деле, кто поручится, какие он может дать результаты? А уж обмену-то изданиями, не сомневаюсь, помогли бы как никто другой.

Сообщаю вам это все потому, что [знаю,] как вы любите Николая Фёдоровича, и потому, что, может быть, найдете его мысли интересными для себя настолько, насколько кажутся мне они важными. Любопытно узнать ваше мнение. Письмо от вас было бы мне праздником.

И. Ивакин.

1891. Октября 21.

P. S. Ник<олай> Федорыч свою мысль о литературном обмене сообщил, между прочим, и некоторым из московских ученых. Но один из них такого рода обмен назвал «цыганским барышничеством», а другой сказал, что нам и в обмен-то дать нечего: мы сравняемся с Францией в литературном отношении разве лет через триста. На это Н<иколай> Ф<едорови>ч сказал, что он надеется, что через триста-то лет и литературы никакой не будет, а всякое слово у людей сейчас же будет переходить в дело.

Прощайте, Лев Николаевич, желаю вам доброго здоровья, а Софье Андреевне и всем передайте от меня поклон.

P. S. Одно замечание относительно обмена: Ограничиться книжным обменом нельзя: от книги обмен естественно переходит к непосредственному обмену мыслями лицом к лицу, т. е. к съездам3455.

Мой адрес: Зубов, Крымок, д. Матвеевой.