Эти требования, служившие средством для умерщвления плоти, фактически заставляли монашествующую братию принимать горячее участие в обработке девственной почвы Европы. Монастыри расчищали громадные дремучие леса, покрывавшие в то время почти всю западную Европу, и превращали лесную область обработкою первобытной почвы в луговые и полевые угодья. На расчищенных местах разводились сады и огороды; самые большие аскеты были вместе с тем и трудолюбивыми работниками, при этом труд регулировался не заработной платой и не принуждением, а высшими этическими и религиозными нормами: чтобы смирить себя, люди подвергали себя трудовой аскетической тренировке. За труд брались по тем же мотивам не только низший класс, и не только монахи, но иногда даже весьма высокопоставленные лица.

В аскетизме средневековая культура имеет такой стимул труда, с которым, конечно, не может сравниться никакой другой, — ни принуждение, ни личный интерес, ни профессиональный долг. И в известном смысле можно сказать, что фундамент европейской культуры заложен трудом аскетов.

Совершенно независимо от своих прямых намерений монастыри становились насадителями культуры и колонизующими центрами, как это свидетельствуется экономическими историками. Приведу, например], суждение французского ученого Э.Левассера.«Известно, что обширные пространства невозделанных полей, болот, лесов были обращены под культуру с VI по X века монахами, которые селились в диких местах, среди лесов и которые приносили с собой одновременно и свет религии, и приемы земледелия. Монахи ордена св. Бенедикта всегда носили за поясом серп для напоминания, что первая их обязанность была возделывать землю. Их упорным трудом в течение первых веков нового времени увеличились земельные богатства и ускорилось развитие центральной Европы.

Их ремесленный труд, хотя и не оставил столь глубоких следов и столь живых воспоминаний в памяти людей, оказал однако большое влияние на средневековую промышленность. Промышленному труду в древности всегда усвоялся уничижающий характер, потому что он имел корни в рабстве; после вторжения варваров их грубость, в связи с упадком городов, препятствовала его восстановлению. И лишь церковь, провозглашая, что и И[исус] Христос был усыновлен плотником и апостолы были простыми рабочими, возвестила миру, что труд заслуживает уважения, поскольку вызывается необходимостью. Монахи доказывали это своим примером и тем самым создавали и для ремесленников право на некоторое признание, в котором отказывало им античное общество»[168].

В этом отношении роль монастырей как в Западной Европе, так и у нас, в России, отличается одинаковыми чертами. Профессор Ключевский в своем курсе русской истории так характеризует экономическое значение наших монастырей, помещавшихся в пустынных и диких местах: «Три четверти пустынных монастырей XIV и XV вв. были такими колониями, образовались путем выселения их основателей из других монастырей, большей частью пустынных же. Пустынный монастырь воспитывал в своем братстве, по крайней мере, в наиболее восприимчивых его членах особое настроение, складывался особый взгляд на задачи иночества; основатель его некогда ушел в лес, чтобы спастись в безмолвном уединении, убежденный, что в миру, среди мирской “молвы”, это невозможно. К нему собирались такие же искатели безмолвия и устраивали пустыньку. Строгость жизни, слава подвигов привлекала сюда издалека не только богомольцев и вкладчиков, но и крестьян, которые селились вокруг богатейшей обители, как религиозной и хозяйственной своей опоры, рубили окрестный лес, ставили и деревни, расчищали нивы, “искажали пустыню”, по выражению жития преп. Сергия Радонежского. Здесь монастырская колонизация встречалась с крестьянской и служила ей невольной путеводительницей. Так на месте одинокой хижины отшельника вырастал многолюдный, богатый и шумный монастырь. Но среди братии нередко оказывался ученик основателя, тяготившийся этим неиноческим шумом и богатством; верный духу и преданию своего учителя, он с его же благословение уходил от него в нетронутую пустыню, а там тем же порядком возникала новая лесная обитель. Иногда это делал даже не раз и сам основатель, бросая свой монастырь, чтобы в новом лесу повторить свой прежний опыт. Так, — заключает профессор Ключевский, — из одиночных разобщенных местных явлений складывалось широкое колонизационное движение, которое, исходя из нескольких центров, в продолжении четырех столетий проникало в самые неприступные медвежьи углы и усеивало монастырями обширные лесные дебри средней и северной России»[169].