Сходную критику частной собственности мы встречаем и у св. Амвросия Медиоланского (340–397), и у блаженного Августина (354–439), который стоит на рубеже древнего мира и средних веков. Он объявляет, что частная собственность — причина ссор, вражды и раздоров.

По примеру апостольской общины он приглашает своих близких воздержаться от частной собственности, а если это не под силу, то хотя бы от любви к собственности. Вместе с Василием Великим он считает, что отказ от собственности обязателен только для монахов, признавая, что для остальных он не есть такая же общая обязанность, как помощь нуждающимся. В качестве примера отречения от собственности он указывает на жизнь современных монахов. Сам Августин делал практические попытки осуществления общности имуществ. Первая попытка была сделана им еще до обращения в христианство, когда он вместе с другими друзьями решил сложить все, что они имели, и вести жизнь сообща. Однако эта общность имущества не осуществилась, потому что против нее восстали жены его друзей. Но после своего перехода в христианство, по прибытии в Гиппон, Августин разделил то немногое, что имел, и устроил общину, в которой жили без частной собственности. Когда он сделался епископом, то стремился ввести эту же норму среди клира, который проводил совместную жизнь в бедности. Таким образом, общий итог, который мы можем сделать из суждений различных писателей в течение четырех первых веков христианства по отношению к вопросам о богатстве и бедности, состоит в том, что злоупотребление богатством подвергается здесь суровому обличению и нравственному осуждению. Что же касается вопросов социальной техники, т. е. практических средств осуществления, то этот вопрос обсуждался мало и слабо, и это нетрудно понять, если мы примем во внимание не только то, что эти вопросы вообще привлекали тогда мало к себе внимания, но и то, что в это время древний мир терпит крушение под нашествием варваров, и вся Римская империя претерпевает своеобразное хозяйственное вырождение, именно от денежного хозяйства переходит к хозяйству натуральному. Эти натурально–хозяйственные отношения заключают жизнь в более простые и ограниченные формы, при которых думать о каких бы то ни было радикальных социальных преобразованиях не было возможности.