Феодализм в хозяйственной области находил естественное восполнение в том поместно–общинном строе, который в раннее средневековье под разными названиями (мэнор — в Англии, Frohnhof — в Германии) становится общим явлением. Как бы возрождается римская familia rusticana (деревенская семья), но не на основе рабства, а гораздо более мягких зависимых отношений. Крепостные обязаны были определенными повинностями в пользу своего господина, как трудовыми — барщиной, так и натуральными, и такое поместье представляло собой самоудовлетворяющуюся хозяйственную единицу с натуральным обменом; в деньгах мог нуждаться господин, с его военными нуждами, с потребностями в предметах роскоши, в представительстве при дворе сюзерена или короля, но не крестьяне. Очевидно, что экономическая жизнь имеет патриархальный характер, ей был присущ элемент личных отношений в неизмеримо большей степени, чем в теперешнем меновом хозяйстве, где отношения между предпринимателем и рабочими нередко исчерпываются, по горькому замечанию Карлейля, уплатой наличности (ср. его «Прошлое и настоящее»[164]).

Внутренние распорядки средневековой деревни отличаются общинным характером. Места для индивидуальной земельной собственности не могло быть там, где земля еще имелась в изобилии и ценилась лишь по степени обработки, а с другой стороны, рассматривалась как принадлежащая господину. В пределах фактического землепользования различались, конечно, разные участки, как то: усадебные, огородные, полевые и пастбищные[165][166][167]. Поля передавались по жребию, пастбища находились в общем пользовании (так называемые] альменды, весь же аграрный строй у германцев носит название марки). Наряду со светскими феодалами, крупнейшим земельным собственником была церковь, получавшая огромные земельные пожертвования в пользу своих учреждений. Крупное земельное дворянство, клир и крестьяне–земледержатели и составляли господствующие сословия средних веков, — о капитале и капиталистах здесь нет и помину.