Рёскин родился в 1819 г., а умер в 1900 г., в самом начале нашего века. Одна из крупнейших лондонских газет, сообщая в январе 1900 г. о его смерти, выразилась так: «Он был из рода Исаии, мы в нем лишились последнего из пророков». И в то время, как английская пресса воздавала честь покойному, как истинному пророку, общественное мнение, по–видимому, единодушно подтверждало этот приговор печати. Почти те же слова, в которых англичане оценивали значение и характер Карлейля, произнесены были и для оценки общей физиономии Рёскина. Рёскин, в противоположность Карлейлю, вышедшему из народа, родился в Лондоне в богатой семье «честного купца», происходившего родом из Шотландии, но потом переселившегося на юг Англии. Однако его биография имеет сходство с биографией Карлейля в том отношении, что решающую роль и в его воспитании сыграла мать, и через мать в него вошел тот же самый дух пуританизма, индепендентства и библиократии, который вселился в известную часть английского общества в эпоху английской революции и английской реформации. То религиозное пламя, которое зажглось еще в войсках Кромвеля, было донесено через Карлейля и Рёскина благодаря их матерям и до наших дней. О том, как велико было значение пуританского элемента и в частности влияние Библии и библеизма в воспитании Рёскина, рассказывает он сам в своих воспоминаниях (в Рraeterita).

«Лишь только я овладел искусством бегло читать, как моя мать начала со мною чтение Библии, которое никогда не прерывалось до самого поступления моего в Оксфордский университет. Мы читали стихи по очереди, и она сначала наблюдала за интонацией моего голоса и поправляла неправильности, пока не добивалась с моей стороны правильного и твердого понимания тех стихов, которые я был в состоянии постичь… Таким образом она начинала с первого стиха книги Бытия и непрерывно продолжала всю Библию до последнего стиха Апокалипсиса… чтобы на следующий раз снова начать с книги Бытия. Если название было трудно, то оно служило лучшим упражнением для произношения; если глава была скучна, то она являлась уроком терпения; если же она была для меня непонятна, то от этого выигрывало мое обучение вере». Этот довольно механический способ чтения, тем не менее, сослужил свою службу. «Хотя, — говорит Рёскин, — я и приобрел позднее довольно значительные сведения по части математики, метеорологии и по другим наукам имел много учителей, но смело признаю, что усвоение этих глав, — а этим я обязан матери, — было самой драгоценной и в итоге единственно существенной частью всего моего образования». Верность его Библии удивительна. Когда он переживал тяжелый религиозный кризис на 39 г[оду] жизни (эти религиозные сомнения продолжались у него почти 10 лет — до 50 лет), то на основании его сочинений почти нельзя было его уловить, потому что то же обильное цитирование Библии на каждом шагу остается во всех сочинениях[764].

Рядом с Библией, по английскому обычаю, Рёскин с 7 лет начал обучаться латинскому языку, а с 12–ти — языку греческому, так что шутя он изучил многое из классиков наизусть и вообще получил основательное классическое образование. Именно это соединение, с одной стороны, библеизма, а с другой — классицизма, мы наблюдаем у англичан иногда там, где не ожидаем встретить, (напр[имер], Гладстон, один из величайших людей Англии, был исследователем Гомера и вместе с тем знатоком библейских книг). Эта типичная черта английского воспитания, черта высокой культуры, отличает и Рёскина. С 12 лет на него оказывает влияние уже английская литература и английское искусство, наряду с классической литературой, но особенно большое значение в это время получает его любовь к природе. Известно, что у Рёскина эстетическая оценка, чувство прекрасного, во всех его суждениях играет центральную роль. Известно также, что полжизни Рёскин посвятил вопросам эстетики, и его с одинаковым правом причисляют к числу своих представителей теория и история искусства, как и история социальной мысли. Это чувство прекрасного, по его собственным словам, воспитывалось у него прежде всего чувством природы и религиозно–проникновенным отношением к ней. Здесь опять–таки библеизм и эстетизм соединяются в одно неразрывное целое, и когда он описывает красоту природы, он нечувствительно переходит к настроениям библейского характера. Чтобы ощутить эти настроения Рёскина, приведу самый маленький отрывок. Между прочим, одна из излюбленных мыслей его состоит в том, что красота природы сильнее всего открывается не в Альпах, не на Кавказе, не в местах, подавляющих величием природы, а в ее обыденной простой красоте, и тот, кто не умеет ценить простого цветка, тот ничего не понимает в красоте природы. «Сорвите простую былинку, — говорит Рёскин, — вглядитесь с минуту попристальнее в этот узкий саблевидный зеленый стебелек, выточенный наподобие желобка. Он не особенно крепок, довольно мал, несколько тонких длинных линий сливаются в нем в одной точке, далеко несовершенный, довольно неясный и незаконченный, отнюдь не представляющей образца тех художественных произведений, о которых природа сильно заботится, и создана, по–видимому, эта былинка только для того, чтобы ее бледный пустой стебелек, слабый и мягкий, переходящий незаметно в печальные коричневые прожилки корней, был сегодня затоптан ногами, а завтра брошен в печь. Однако, — продолжает он, — подумайте хорошенько и рассудите, какой из всех пышных цветков, благоухающих в летнем воздухе, какое из всех могучих, красивых деревьев, чарующих зрение и услаждающих вкус, будь то величественная пальма, или сосна, высокий ясень или крепкий дуб, душистое лимонное дерево или обремененная плодами виноградная лоза, — какое из них, повторяю, так сильно любимо людьми и так высоко чтимо Богом, как эта нежная, слабая, зеленая травка». Любовь к природе, путешествие по Англии, по ее холмам и озерам, а впоследствии путешествие по Альпам, по континенту, сыграли огромную роль в воспитании Рёскина.

К этому влиянию присоединился и общий эстетический характер его воспитания. Рано умерший отец старался знакомить его с произведениями искусства, и Рёскин жил в тепличной атмосфере, не зная бедности, не зная жизненной тягости, в атмосфере культурно–эстетического купечества. Таким образом прошло детство, и наступила пора поступления в университет, в Оксфорд, где, согласно традициям высокого общества, к которому старался примкнуть его отец, он поступил на богословский факультет. Университетские годы ничего особенного не принесли Рёскину. Политика и в это время, и позднее не интересовала его. Он называл себя сам «старым тори» и инстинктивно не одобрял демократических учреждений. Его отношение к парламентской демократии, презрение к «баллотировочным ящикам», было сходно с отношением Карлейля. Преобладание эстетического интереса является его отличительной чертой в это время. Первый его трактат поспящен вопросам эстетики и озаглавлен «Поэзия архитектуры». Влияние Тёрнера и Карлейля в начале 20–х годов его жизни становится для него решающим и глубоким. Особенно же учение Карлейля о героях и героическом произвело на него очень сильное впечатление. Двадцати трех лет Рёскин выпускает книгу, которая посвящена вопросам искусства и вообще эстетики, под названием «Современные живописцы». В этой книге критерием искусства является верность действительности, правде, природе. Верность природе и красоте, по его мнению, является самым важным условием для эстетического восприятия. Конечно, искусство не имеет своей задачей натуралистическое воспроизведение действительности, напротив, оно воспроизводит действительность совершенную, идеи предметов. Рёскин настаивает, что «у каждой травки, у каждого цветка и дерева есть своя идеальная форма, та форма, к которой стремится приблизиться всякий отдельный представитель вида, свободный от случайных влияний или болезней». В другом месте он пишет: «Каждая травинка или цветок в поле имеет свою особую, характерную и совершенную красоту. У всякого из них есть своя сфера распространения, свое выражение и своя функция. Высшее искусство это то, которое умеет схватывать эти специфические черты, которое развивает и освещает их, находит им надлежащее место в пейзаже и тем усиливает впечатление, которое должна произвести картина». Указывая искусству задачу воспроизведения действительности в ее идеале, Рёскин вместе с тем ставит ему еще и другую задачу, именно возбуждения нравственного чувства облагораживания. Настоящая красота, по его мнению, воспитывает нравственное чувство, и настоящий художник отличается возвышенностью цели, к которой направлена его деятельность. Поэтому «истинная художественная критика никогда не может состоять в простом приложении правил; она может быть справедлива только в том случае, если основана на живой симпатии к бесчисленным инстинктам и меняющимся стремлениям человеческой природы, если она облагорожена и охраняема неизменной любовью ко всякому созданию Творца, предназначенному Им быть прекрасным и признанному Им добрым». Следовательно, эстетика у Рёскина пролагает прямой путь к человеческой жизни, идеалам, надеждам и социальным упованиям. И путь этот, мы увидим, естественно и прямо приводит его через эстетику к социальным вопросам. «Отличительный характер этих моих книг, как очерков по вопросам искусства, — говорит Рёскин, — заключается в том, что в них все в конце концов сводится к человеческим страстям или надеждам. Каждый принцип в живописи, установленный мною, прослеживается до какого–нибудь факта материальной или духовной жизни. В моих сочинениях об архитектуре я отдаю в конце концов предпочтение одной школе перед другой на основании их сравнительного влияния на жизнь рабочего, — вопроса, о котором забывали все другие авторы, касавшееся этого предмета, или которого они не удостаивали своим вниманием».

Следующим сочинением Рёскина по эстетике были «Венецианские камни». Как показывает название, сочинение посвящено венецианским памятникам архитектуры, причем оно стремится выяснить связь между характером этого искусства, национальным характером венецианцев и нравственным состоянием эпохи, именно ее неверием. Таким образом, эстетическая проблема истории искусства, ставится здесь как нравственная проблема. Этой постановкой он делает следующий шаг в своем приближении к социальным вопросам жизни. Связь эту он понимал и сознавал, и в одном из своих сочинений сам охарактеризовал. Следующим образом говорил он позднее о последовательности своих произведений: «В 20 лет, — пишет сам о себе Рёскин в 1875 г., — я писал “Современные живописцы”, в 30 — “Камни Венеции”, в 40 — “Последнему, что и первому”, в 50 — “Вступительные Оксфордские лекции”, и если я когда–нибудь кончу “Fors Clavigera”, то ею определится мое духовное состояние в 60 лет. В “Современных живописцах” я указал на общую связь беспредельной природы с сердцем человека, указал, что скала, волна и былинка являются необходимыми элементами его духовной жизни. Теперь же, заклиная вас украшать землю и охранять всю ее красоту, я только восполняю то, чему учил прежде и что является логическим следствием моих прежних работ. В “Камнях Венеции” я сообщил законы строительного искусства и поучал тому, как красота каждого творения, каждого здания, воздвигнутого людьми, зависит от счастья жизни рабочих. В “Последнему, что и первому” разъяснены законы этой жизни и зависимости счастья этой жизни от Солнца правды. “Вступительные Оксфордские лекции” учат нас тому, что жизнь нужно прожить достойным образом, и что дивные законы красоты и труда должны быть признаны как высшими, так и низшими классами английского общества; а в “Fors Clavigera” я, наконец, устанавливаю взаимные отношения этих двух классов и громко провозглашаю, что мир и счастье, как для тех, кто наверху, так и для тех, кто внизу, как для богатых, так и для бедных возможны только при охранении своего человеческого достоинства под единственным владычеством Бога, соблюдающего всех здесь падающих людей и ангелов, в вечных узах, под мраком, до суда великого дня и дарующего служащим Ему полную свободу, наследие всего, что любящей Творец может даровать своим созданиям и вечный Отец своим детям».

Связь эстетики с социальным вопросом устанавливается здесь самим автором с полной ясностью.

Проявление интереса к социальным вопросам выразилось раньше всего в его нападках на утилитаризм и механическое понимание прогресса, в которрм он представляет большое сродство с Карлейлем[765]. Влияние Карлейля на Рёскина вообще не подлежит сомнении, и оно имеет не только литературное происхождение, но основывается на личном их знакомстве, состоявшемся в 1851 г.

С 1855 г., т. е. приблизительно с 36 г[ода] жизни Рёскина, начинается его знакомство с политической экономией. Сам он с весьма большим пренебрежением говорит о политической экономии как науке, и в предисловии к лекциям по политической экономии и искусству замечает про себя, что он не читал политико–экономических сочинений, кроме Адама Смита. То, что он пытался читать после, производило на него впечатление, может быть, и нужных социальных работ, но настолько бедных и грубых, что он относился к ним пренебрежительно. С того же 1855 г., под влиянием Мориса, известного главы христианских социалистов, Рёскин начинает заниматься с рабочими рисованием и интересоваться вообще их эстетическим образованием. В 1857 г. он издает сочинение, которое носит название «Радость на веки и ее рыночная цена, или политическая экономия искусства». Здесь он исследовал вопрос о сохранении артистических способностей нации.

В 1859 г. вышла, одна из важных его книг по социальному вопросу под заглавием «Последнему, что и первому» — «Unto this Last»[766][767]. Что касается общего характера его деятельности в последний период жизни, то можно согласиться с Джоном Гобсоном (известным экономистом, написавшим весьма обстоятельную монографию о Рёскине под заглавием «Рёскин как социальный реформатор»). Гобсон говорит, что «Рёскин посвятил служению своей социальной идее всю остальную свою трудолюбивую жизнь. В истории литературы не найти более героического примера человека, одиноко борющегося с равнодушием публики и нескрываемым презрением большинства образованных классов. Кабинетные экономисты, доктринально рассуждавшие о принципах политической экономии, не имея ни малейших практических сведений в области производства и потребления, открыто называли его невежественным фанатиком. Друзья — литераторы и художники — оплакивали его, как человека, выступившего в безумный и бесполезный крестовый походе. Большинство читателей, прощавших ему его дерзкие мысли ради прекрасного языка, которым они были высказаны, считало его утопистом. С этим враждебным потоком, с этой непроницаемой преградой равнодушия или непонимания Рёскин мужественно боролся в течение тридцати лет, пробуя всякое оружие из литературного арсенала, чтобы найти доступ к сердцу и разуму своего народа. Бросая взгляд на список изданных им сочинений, мы находим все то же удивительное разнообразие сюжетов, с каким встречаемся в раннюю эпоху его литературной деятельности; но каковы бы ни были их заглавия и их непосредственная тема — история живописи, теория образования скал, техника рисования, романы в прозе и стихах, воспитание, религия, война, какова бы ни была аудитория — оксфордские студенты, архитектурная школа, деловые люди, воспитанницы гимназии, рабочие, ученики военных школ, общественно–критическое направление всегда преобладало в них над формальным сюжетом, всегда одушевляло и часто поглощало его».

Из сочинений Рёскина, носящих социальный характер, кроме названного «Последнему, что и первому», заслуживают упоминания следующие: «Мunera Рulveris» (Дары праха), где он ставит индивиду известные условия нравственного развития, как необходимые для осуществления общественных реформ. Затем «Сезам и лилии», где те же условия указываются для представителей просвещенных классов. Затем, в 1866 г. «Венок из ветвей дикой оливы», где ставится вопрос, что такое труд. «Время и течение» — это изложение простым языком для рабочих–пробочников воззрений Рёскина и некоторые практические выводы из них. Наконец, самое важное сочинение по рабочему вопросу «Fors Clavigera», что значит «Судьба, заколачивающая гвозди». Это мудреное название требует некоторого объяснения. Под общим заглавием «Fors Clavigera» изданы письма, выпускаемые Рёскиным в течение ряда лет по разным теоретическим и практическим вопросам. Темы «Fors Clavigera» чрезвычайно пестры. Они касаются вопросов теоретических и практических, социальных и эстетических и т. д.[768][769]

Прежде чем переходить к общей характеристики воззрений Рёскина, скажу несколько слов еще о его стиле. Уже приведенные мною названия его сочинений достаточно показывают, насколько необычны приемы его литературного изложения. В этом отношении его можно сравнить с Карлейлем. Как к языку Карлейля нужно привыкать, нужно с ним примиряться, на него соглашаться, так и к изложению Рёскина, его разбросанности, к его литературной манере перескакивания от одного сюжета к другому, к его произвольному сочетанию разных тем и сюжетов тоже нужно привыкнуть и примириться. Я не могу сказать про себя лично, чтобы был большим поклонником манеры изложения как Карлейля, так и еще более Рёскина, поэтому не могу с воодушевлением и другим внушать это поклонение. Если оригинальность литературной манеры Рёскина не подлежит сомнению, зато это же своеобразие составляет немалое препятствие при знакомстве с Рёскиным.

Что касается общих оснований критики общественного устройства у Рёскина, то, как я уже указывал, это Библия, Ветхий и Новый Завет. Самые основные предпосылки его выводятся из тех или иных библейских учений или текстов. Я приведу одно место, где наиболее ясно выражены принципиальные основы и задачи этой критики. «Где, — спрашивает Рёскин, — формула наших обязанностей в деле милосердия? Раскройте Евангелие от Матфея и прочтите слова Христа: “Алкал Я и вы дали Мне есть; был наг и вы одели Меня; был странником и вы приняли Меня”[770]. Накормить бедного, — пишет Рёскин, — не заслуживающего, работящего, доброго и благорасположенного, а просто голодного! Справедливо, безусловно справедливо, что человек, не желающий работать, не должен есть. Помните это каждый раз, когда садитесь за стол. Да, господа и госпожи, прежде чем спросить Божие благословение, задайте себе каждый раз вопрос: сколько вы сегодня проработали, чтобы заслужить свой обед? “Одеть нагого?..” — 6000 лет люди ткут, и что из этого вышло? Каждая голая стена должна быть покрыта пурпуровой тканью и каждая слабая грудь защищена от холода разноцветными одеяниями. И что же мы сделали вместо того?.. Красота наших прелестных детей разве не предоставлена в жертву позору бедствий и нищеты, в то время как природа, лучшие понимающая свою задачу, прикрывает выводок птиц в гнезде и волчат в их логовище? А зимний снег разве не прикрывает неприкрытых нами и не служит ли саваном для незарытых нами? И каждый зимний ветер разве не возносит к небу души жертв для свидетельства против вас в будущей жизни, согласно словам Христа: “Я был наг и вы не одели Меня!”[771]Приютить бедного?.. — 6000 лет люди уже строят, и что мы из этого сделали? У муравьев и бабочек есть ячейки для их детенышей, а наши маленькие дети покоятся на гнилой соломе, в домах, служащих им гробами; и каждую ночь с углов наших улиц раздаются вопли бесприютных: “был странником и вы не приютили Меня”. Но, — продолжает Рёскин, накормив народ, одев его и дав ему приют, мы не исполним еще нашего долга по отношению к нему: нам нужно еще возвысить его до понимания им искусств, наук и всех сфер духовной деятельности так, чтобы он находил в нем наслаждение. “В темнице был и вы посетили Меня”[772], — говорит Христос. Нищета и невежество, пороки, — вот темница для души, и кто из нас думает освободить из них душу? Сострадательные люди ставят в главную вину богатым то, что они отказывают бедным в хлебе, и вопли работников, у которых удержана плата, доходят до слуха Господа Саваофа. Увы, не лишение пищи самое жестокое и не вопли о ней самые сильные — жизнь дороже пищи, богатые лишают бедных не только пищи, но и добродетели, мудрости и спасения. Вы — овцы без пастыря и не пастбища недоступны вам, а присутствие его. Пища! Может быть, еще спорны ваши права на нее и вам следует добиваться других прав. Требуйте крох со стола, если хотите, но требуйте их как дети, а не как псы. Требуйте своего права быть накормленными, еще гораздо громче требуйте права быть святыми, совершенными и безупречно чистыми. Странные слова в применении к рабочим! Что? Святыми?.. Эти люди в грубой одежде, с грубыми речами на устах, осужденные на множество позорных и невыразимо грязных работ? Совершенными?.. Эти существа с потухшим взором, искривленными членами и медленно работающим умом? Чистыми?.. Эти люди, полные чувственности и низких страстей, с гноящимся телом и грубой душой? Все это может быть верно, но при всем этом они самые святые, совершенные и чистые существа на земле в данное время. Очень может быть они и таковы, какими вы их описываете, но и в этом случае они чище нас, оставляющих их в таком положении».

Приведенный отрывок вводит в критику социального строя у Рёскина и дает понять, в чем ее основы и каков ее характер. Основы эти, с одной стороны, религиозные, с другой эстетические. Рёскин не отказался от своей любви к красоте и не перестал считать красоту началом самодовлеющим. Но он увидел, что это просветление мира красотой встречает препятствие в социальной дисгармонии и потому, естественно, художник, стремящийся к красоте, стал перед социальным вопросом. «Нам нужно любить не фрески, — говорит Рёскин, — а Бога и Его твари. Нужны смирение, милосердие, нужна самоотверженность, нужно воздержание… Пусть нация будет здорова, счастлива, чиста в своих радостях, мужественна в своих делах и величественна в своих влечениях, привязанностях, и тогда искусство в ней и кругом нее забьет так же свободно, как пена стремительного потока. Людям нужны добродетели прежде всяких знаний и искусств; стране нужна социальная организация, основанная на справедливости и честности, прежде любой школы искусств; прежде, чем воспевать людям красоту, нужно прислушаться к страшному призыву человеческих бедствий о помощи», — голосу, который кажется Рёскину «ревом кровавой реки». Слова книги Бытия получают тогда более широкое и прекрасное значение. Садом Божиим являются не привилегированные картины гор, деревьев и цветов, а юдоль бедствий, где произрастают нежные, живые цветы с порванными листьями и поломанными стеблями, «которые скрываются там — во мраке сырых улиц».

Так, обратившись к социальному вопросу, Рёскин не перестал быть эстетиком и художественным критиком, но он расширил свое понимание задач искусства и в этом расширенном виде оно вместило в себя и политическую экономно, и социальный вопрос. Обратившись к политической экономии, Рёскин натолкнулся здесь прежде всего на условность ее критериев и ее материалистических предпосылок, а прежде всего на то понятие об «экономическом человеке», которое выработала классическая школа политической экономии, опираясь, с одной стороны, на Бентама и философию просветительства, а с другой, на манчестерство. Предпосылка «экономического человека» состоит в том, что человек в экономической жизни руководится только экономическим расчетом, только себялюбием и своекорыстием. Исходя из этой предпосылки, классическая политическая экономия и вообще вся теоретическая политическая экономия строит свои теории. Рёскин в своих лекциях «Последнему, что и первому» отказался ее принять по той причине, что она не соответствует действительности, ибо люди в такой же степени руководятся в своей жизни, в своих действиях чувством симпатии, любви и привязанности, как и себялюбием. Поэтому он заявляет: «Я отнюдь не отвергаю и не сомневаюсь в правильности выводов этой науки, если принять ее посылки. Я просто не интересуюсь этими выводами, как не интересовался бы выводами науки о гимнастических упражнениях, если бы она исходила из предположения, что люди лишены скелетов. При этом можно было бы доказать, что обучающихся крайне удобно скатывать в шарики, сплющивать в лепешку или вытягивать в длинные канаты и что, раз это будет проделано, можно ввести в расчет и скелет, сделать соответствующие изменения в полученных результатах. Все эти рассуждения могут быть чрезвычайно логичны, выводы вполне правильны, но только вся такая наука окажется ни к чему неприложимой. Современная экономическая наука как раз находится в таком положении. Признавая, что человек не лишен скелета, она исходит из обратного положения, что он состоит исключительно из костей и выводит соответствующую окостеневшую теорию прогресса из отрицания в человеке души. Пою зав, где предел того, что может быть получено из костей и построив ряд геометрических фигур из черепов и плечевых костей, она успешно доказывает неудобство появления души».

Для правильной оценки этого суждения, а также и всех дальнейших суждений Рёскина необходимо не забывать, что под политической экономией Рёскин все время имеет в виду или классическую политическую экономии или то, что называется манчестерской школой, т. е. то направление экономической мысли, которое было в Англии господствующим, даже почти исключительным, и которое считает существующий экономический строй естественным, неизменным, нормальным, основанным на разумном расчете, на разумном эгоизме и, таким образом, самодовлеющим. Против такой самоуверенности и самодовольства, которое было тем больше, что питалось убеждением в своей научной обоснованности, Рёскин и направляет свою разрушительную критику. Он подвергает сомнению и отрицанию самые ее основные положения. Начав с «экономического человека», он переходит к понятиям меновой ценности, блага и богатства. Манчестерская политическая экономия, как мы знаем, в своих понятиях о богатстве руководится также чисто внешними, условными признаками. Она в этом отношении стоит почти на уровне меркантилистической мысли, т. е. исследует богатство совершенно абстрактно, вне общественно–социального значения этого богатства. Напротив, Рёскин отказывается признать и допустить такую отвлеченность, отказывается признать самое понятие богатства. «По количеству накопленных богатств, — говорит он, — нельзя судить о том, является ли оно добром или злом для нации, обладающей ими. Действительное их значение зависит от их нравственного свойства, подобно тому, как значение математической величины зависит от ее алгебраического знака. Известное накопленное промышленное богатство может служить, с одной стороны, указателем существования честной промышленности, прогрессивной энергии и производительной изобретательности, а с другой — гибельной роскоши, безжалостной тирании и разоряющего мошенничества». «Некоторые богатства тяжелы от пролитых человеческих слез, как плохо убранный урожай тяжел от несвоевременных дождей, и иное золото блестит ярче, чем оно того заслуживает». «Одна сумма денег является порождением деятельности творческой, другая же — деятельностью, сгубившей в 10 раз больше, чем произвела. Благодаря им, множество рук оказались парализованными, как бы онемевшими от ядовитого растения, энергия массы мужественных людей — надорванной, бесчисленные производительные предприятия — подавленными, громадное количество труда получило ложное направление и множество лживых печатей благосостояния наложено на бесплодные пустыни и раскаленные плавильные печи. Кажущееся благосостояние в действительности может оказаться только позолоченным указателем глубокого разорения, злодейской пригоршней денег, собранных с побережья, о которое обманным образом разбит корабль, узлом тряпок, содранных мародерами с погибших честных солдат, ценою за землю горшечника, служащую могилой как местных граждан, так и странников». «Насколько я знаю, — продолжает Рёскин, — никогда еще в истории не встречалось примера чего–либо более постыдного для человеческого ума, чем современный взгляд, по которому коммерческое правило покупать на самом дешевом и продавать на самом дорогом рынке есть или может, при каких бы то ни было обстоятельствах, быть полезным правилом народной экономии. Покупать на самом дешевом рынке? — да, но благодаря чему рынок этот стал дешевле? Уголь от ваших балок, может быть, очень дешев после пожара, и кирпичи дешевы на ваших улицах после землетрясений, но из этого не следует, чтобы пожары и землетрясения были благодетельны для нации. Продавать на самых дорогих рынках? Да, бесспорно, но в силу чего явились эти ваши дорогие рынки? Вы выгодно продали сегодня ваш хлеб, но кому? Умирающему ли бедняку, который отдал за него последние свои гроши и уже никогда не будет нуждаться в хлебе; богачу ли, который завтра же принудит вас продать ему и вашу ферму; или же, наконец, солдату, направляющемуся разгромить то побережье, в которое вы вложили все свое состояние?» Истинное богатство, поэтому, связано с тем значением, которое оно имеет для человека. «Та страна наиболее богата, — рассуждает Рёскин, — которая питает наибольшее количество благородных и счастливых людей; тот человек наиболее богат; который более усовершенствовал все стороны своей жизни и, вместе с тем, имеет самое широкое благотворное влияние как личное, так и материальное на жизнь других людей». Политическую экономию, которая господствует, Рёскин называет меркантильной и против нее направляет свою критику. По его мнению, меркантильная политическая экономия противоположна настоящей политической экономии. Политическая экономия меркантильная имеет в виду меновые ценности или богатство, но в действительности это богатство «есть сила, которая, подобно электричеству, действует только при существовании равенства или противоположностей. Сила рубля в нашем кармане вполне зависит от отсутствия его в кармане нашего соседа. Если бы последний не нуждался в нем, он был бы бесполезен и для вас; степень его власти вполне зависит от того, насколько ваш сосед нуждается или желает обладать им, и искусство богатеть, в обычном смысле меркантильных экономистов, есть неизбежно также искусство удерживать ближнего в состоянии бедности». Политическая же экономия в настоящем смысле слова «учит просто производству, сохранению и наиболее совершенному и целесообразному распределению предметов полезных и приятных. Фермер, своевременно убирающий сено, кораблестроитель, правильно вбивающий болту в здоровый лес, архитектор, воздвигающий здание из хороших кирпичей и на хорошо разведенной известке, хозяйка дома, заботящаяся об обстановке своей гостиной и о том, чтобы на кухне ничего не пропадало даром, певец, правильно пользующейся своим голосом, никогда не насилуя его, — все это политэкономы в истинном и конечном смысле этого слова, так как они постоянно содействуют богатству и благосостоянию того народа, к которому принадлежат. Но меркантильная экономия, экономия торга или платы, означает накопление в руках отдельной личности законного права или власти над трудом других, и такое право неизбежно предполагает бедность или задолженность, с одной стороны, и соответствующую богатству власть — с другой. Поэтому истинная политическая экономия есть та, которая учит народ производить предметы, служащее для жизни, и презирать и уничтожать все, что ведет к погибели».

Протестуя против условности и отвлеченности ценностей политической экономии, Рёскин становится вне ее. Он смотрит на экономическую науку глазами простого, наивного наблюдателя. Здесь Рёскин часто становится на ту точку зрения, на которой стоит, например], наш Толстой и другие мыслители этого склада, когда начинают критиковать или разбирать экономические учения, имеющие условную ценность и условное значение, с точки зрения или безусловности или же простого здравого смысла. Часто при этом получаются недоразумения совершенно неустранимые, потому что известная условная терминология, условность понятий совершенно неизбежна при всяком научном исследовании, специальном, обособляющем изучении, и приходится мириться с этой условностью, как неизбежным злом, но в то же время очень часто, если не всегда, такие вопросы и сомнения со стороны здравого смысла бывают полезны в том отношении, что перетряхивают, заставляют пересмотреть такие понятия, которые иначе вследствие привычности своей начинают быть сами собою разумеющимися. Поэтому и Рёскин в известном смысле прав, в особенности по отношение к манчестерской политической экономии, а в известном смысле совершенно неправ, потому что, если даже признать справедливость некоторых его рассуждений, то они мало пригодны для научно–технического изучения тех или других определенных отношений, с которыми имеет дело политическая экономия.

Другая особенность Рёскина, также как и Карлейля, Толстого и других мыслителей этого склада, это стремление этизировать политическую экономию, сделать ее наукой не только технической, исследующей специальные вопросы и технику средств, но и заставить ее принимать во внимание потребности этического сознания. Это стремление к этизированию политической экономии и вообще социальной науки, если оно не заходит дальше, чем следует, если оно не приводит к разрушению самых основ науки, бывает только полезным, потому что действительно политическая экономия по своим задачам и основаниям может и должна быть наукой этической, как бы прикладной этикой.

Исходя из такого расширенного понимания экономических доктрин, которое придает им Рёскин, мы не удивимся, если найдем у него, наконец, ц такое определение богатства: «Нет иного богатства, кроме жизни, — жизни, подразумевая всю силу любви, радости и преклонения. Люди ошибаются, если они, как дети, предполагают, что бесполезные вещи, вроде наростов на раковине или кусочков красного и синего камня, имеют ценность, и, чтобы отыскать их, затрачивают значительное количество труда, которое следовало бы употреблять на развитие и украшение жизни; или, если они представляют себе, что условия собственного их существования, необходимые для пользования всякой вещью — как например, мир, доверие, любовь, должны быть разманены на золото, железо и наросты на раковинах. В действительности следовало бы учить, что истинные жилы и вены богатства красного, а не золотого цвета, что они находятся в телах, а не в скалах, и что конечное назначение богатства заключается в производстве возможно большего количества человеческих существ с могучей грудью, с острым зрением, с радостным сердцем, что самый доходный из всех видов национальной промышленности— изготовление душ хорошего качества. Таким образом, вместо того, чтобы считать приобретение денег единственным богатством страны, настоящая политическая экономия, или, лучше сказать, человеческая экономия, должна была бы учить народы стремиться и трудиться для приобретения вещей, приводящих к жизни, и презирать и уничтожать вещи, ведущие к разложению. Законное основание богатства, таким образом понимаемого, может заключаться только в труде и в потребности труда, в том, что человек трудящийся должен получить полное вознаграждение за свой труд и если он не хочет тратить его сегодня, то имеет право сохранить его и истратить завтра. Таким образом, ремесленник, работающий каждый день и каждый день понемногу откладывающий, становится наконец обладателем некоторой накопленной суммы, на которую он имеет неотъемлемое право. В сфере общественной жизни прежде всего необходимо выяснить в национальном сознании ту истину, что работник имеет право хранить то, что он справедливо приобрел. До этого пункта мы согласны с экономистами и охотно допускаем неравенство состояний. Но только крупные богатства создаются не этим путем. Никто не становится очень богатым, благодаря своему собственному труду и своей собственной бережливости. Тут всегда играют роль доходы с чужого труда, а это уже несправедливое основание богатства: власть тех, кто обладает деньгами и употребляет их на приобретение денег, над теми, кто зарабатывает деньги». С этой точки зрения существует большая разница, если выражается одними и теми же меновыми ценностями какая–нибудь порнографическая картина или какое–нибудь дрянное дешевое платье, или же хлеб, или же, как наприм[ер], сравнивает в другом месте Рёскин, картины Тинторетто или какая–нибудь скверная олеография. Внутренняя ценность предмета осуществляется способностью восприятия его, также как картина существует только для знатока, способного ценить ее красоту, как лошадь существует только для ездока. Если нет способности пользоваться, ценить данный предмет, то он не имеет никакой ценности. Таким образом, известные лица, которые не обладают способностью восприятия известных впечатлений, оказываются внутренне и навсегда неспособными к богатству. «Вообще, — говорит Рёскин, — никакая благородная вещь не может быть богатством ни для кого, кроме как для высоко развитой личности. По мере того, как возрастает способность потребителя, увеличивается действительная ценность утилизируемого предмета, во всей своей полноте она может существовать лишь при доведенном до совершенства искусстве пользования и при полном природном соответствии». Для ценности благ имеет значение как их количество, так и правильное их распределение. Поэтому, — рассуждает Рёскин, — если меркантильный экономист заговорит с вами о ценности, напр[имер], в тысячу фунтов стерлингов, вы должны спросить его, во–первых, для удовлетворения каких человеческих потребностей предназначается эта тысяча фунтов стерлингов, для кого существуют эти предметы и, наконец, в каком количестве они существуют. Поэтому здесь могут быть три различных случая: если данный вид ценности или данный вид труда для рабочих является безусловно вредным, то какова бы ни была его меновая ценность, он есть труд неисчислимо дорогой и ничем неокупаемый; то же самое очень дорогим является труд тяжелый и утомительный для рабочих, напротив, труд интересный и приятный, хотя бы он выражался в тех же самых предметах, есть не труд, а игра, или художество, и он же является истинным источником создания богатства, он, по определению Рёскина, есть источник счастья и радости людей. Затем один и тот же труд в зависимости от состояния способности к труду трудящегося, может иметь тоже разное значение в социальной экономии; так труд, легкий для взрослых, может быть тяжел для детей, в таком случае он будет дорогим, несмотря на всю дешевизну детского труда. Наконец, ценность труда изменяется в зависимости от распределения труда во времени. В связи с исследованием отношений между трудящимся и объектом его труда, следовательно, в связи с вниманием, которое Рёскин оказывает не только производству благ, но и потреблению, стоит та особенность рассуждений Рёскина и вместе с тем его научная экономическая заслуга, что он является одним из ранних в английской литературе защитников так называемой экономии высокой заработной платы, другими словами, он высказывает и доказывает ту очень простую и верную мысль, что рабочий, хорошо оплачиваемый, не переутомленный трудом, в особенности имеющий известный интерес к труду, является и более производительным. Вследствие этого наиболее оплачиваемый труд есть вместе с тем и труд дешевый. Если мы вспомним, какие учения на этот счет существовали в той политической экономии, какую имел перед собою Рёскин, если мы вспомним теорию заработного фонда, вообще пессимистическую теорию заработной платы, не допускающую ее улучшения, то увидим, что непредубежденный и свежий взгляд человека со стороны увидел здесь то, чего не видели глаза специалистов. В вопросе о заработной плате Рёскин отстаивает две идеи, совершенно парадоксальные, но в то же время первостепенной социальной важности. Относительно уровня заработной платы он отстаивает равенство заработной платы для всех рабочих данного вида труда. Лекции под заглавием «Последнему, что и первому» имеют в виду, как показывает само заглавие, эту идею. Рёскин считает, что «одним из курьезнейших фактов человеческих заблуждений является отрицание со стороны, политэкономов возможности такой определенной платы в то время, как во всех важнейших и во многих неважных областях труда здесь на земле она уже имеется в действительности». Он указывает, что «ведь мы не продаем с аукциона должности первого министра или епископа, не различаем при оплате генералов, докторов или юристов, вообще представителей духовного труда. Почему же [существует] это различие по отношению к представителям труда физического? Единственно правильная система отношения ко всякому роду работы состоит в определенной плате за нее, причем хороший рабочий будет всегда занят, а дурной нет. При ложной, противоестественной и гибельной системе дурной рабочий имеет всегда возможность предлагать свой труд за половинную цену, и в силу этого или замещать хороших или принуждать последних работать за половинную плату». Конечно, этот вопрос об установлении равной заработной платы или общего минимума заработной платы в своем практическом проведении представляет огромную трудность. В то же время нельзя не поставить Рёскину в большую заслугу, что он так понял значение этого вопроса. Рёскин останавливается еще и на том, каким образом обеспечить эту равную заработную плату нормальным спросом и предложением, т. е., короче говоря, устранить опасность безработицы. Забота Рёскина состоит здесь в том, чтобы держать постоянно определенное количество рабочих независимо от случайностей спроса на предметы их производства. Способ, как этот вопрос разрешается свободной конкуренцией, не удовлетворяет Рёскина, и он предлагает, чтобы плата рабочим, которая выплачивается им за рабочий период, предусматривала возможность перерыва, когда они будут без труда, и чтобы за меньший период труда они получали бы такую плату, которая обеспечивала бы их существование не только тогда, когда они работают, но и тогда, когда не работают. Можно удивляться тому наивному разрешению этого трудного и великого вопроса, которое предложил Рёскин. Но, конечно, постоянное колебание спроса на труд есть постоянная угроза, возникающая из отношений капиталистического хозяйства, и Рёскин совершенно справедливо на это указал (впрочем, вместе с большинством социалистов).

В дальнейшей критике организации труда Рёскин останавливается на вопросе о его разделении. Современное разделение труда стремится к удешевлению издержек производства посредством повышения производительности труда, но в то же время оно механизирует труд, разлагает его на отдельные, несложные и неинтересные операции, следовательно, деградирует рабочих с той стороны, которую больше всего ценит Рёскин, обедняет их жизнь. Потому естественно, что Рёскин является непримиримым врагом современного разделения труда. Труд, который должен быть воплощением красоты, идеи, творчеством, искусством, становится бессмысленным, тяжелым, убивающим. Рёскину рисуется идеал, по которому каждое создание труда является как бы художественным произведением; но художник любит свое произведение, он радуется ему, для него труд не каторга, а естественное выражение его духовной сущности, т. е. творчество. И превратить хозяйственное производство, труд, направленный к удовлетворению материальных потребностей, в такое художественное творчество, напоить его красотой, — таковы идеалы Рёскина. Конечно, здесь он до такой степени расходится с окружающей его действительностью, что не нужно даже указывать на это. Но не следует забывать, что и всякий идеал расходится с действительностью. Идеал постольку и есть идеал, поскольку он расходится и противоречит действительности и указывает ей идеальные нормы того, чем она должна быть. Но в то же время ни один экономический писатель XIX века не выразил с такой силой и болью тоску по цельной жизни, по гармонии и поэзии труда. Более опоэтизировать производительный труд и его осмыслить, сделать привлекательным, чем это сделал Рёскин, нельзя; но, конечно, тем чернее стала для него действительность. Эстетическая критика капитализма оказывалась еще более непримиримой, нежели социальная, социальная критика мало касалась идеального содержания труда, его психологии, его моральной основы, она все–таки не идет так глубоко и так далеко, как идет эта критика, основанная на требовании идеального преобразования труда, отношений человека к природе, к объектам труда. Заметим впрочем, что эта эстетическая критика отнюдь не противоречит критике социальной. Между прочим, один из младших современников Рёскина, Моррис, который был одновременно и эстетическим критиком, и социалистом, до известной степени совмещает и идеи Рёскина, и идеалы социализма. Обращаясь к социальной организации производства, или лучше сказать, к ее дезорганизации, мы уже естественно ожидаем встретить у Рёскина непримиримое отношение к принципу свободной конкуренции. Преувеличения Рёскина в этой критике не мешают общей принципиальной ее справедливости. Что касается этих преувеличений, то главное из них заключается в том, что Рёскин становится в совершенно непримиримые отношения к обмену и прибыли, проистекающей из этого обмена, считая, что прибыль происходит из обмана: «Существуют два главных заблуждения, — говорит Рёскин, — провозглашение которых дураками мира сего радует сердца мошенников: во–первых, что путем постоянного обмена и взаимного обмана при меновых сделках, два обменивающихся лица, начав с глиняного горшка, чередующегося с железным котелком, могут нажить два состояния; это — принципторговли.Во–вторых, что мешок Иуды превратился в мешок фокусника и что если мистер Г. положит туда свой котелок и также подождет немного, то он вынет оттуда два котелка, полные рыбы; это принциппроцентаироста».«Явный грабеж, — говорит в другом месте Рёскин, — как он ни груб, но если совершается смело и открыто, не развращает душу человека. Но скрытый грабеж, прячущийся сам от себя, узаконенный, подлый и трусливый и вместе с тем пользующийся почетом, разрывает все фибры тела и души. И грабители Европы, действительные виновники всех братоубийственных войн, это капиталисты, т. е. люди, живущие на процент [от труда] других людей, вместо того, чтобы получать определенную плату за свой. Они все время держали рабочих в бедности, невежестве и греховности, чтобы иметь возможность, пользуясь этим невежеством, присваивать себе продукты их труда. Но вот сознание этого своего положения слегка пробуждается в рабочих, и, рано или поздно, капиталистам придется встретиться лицом к лицу с рабочими, какими они сами их создали». Из этих слов можно подумать, что Рёскин приближается к социалистам и что его критика торговли и прибыли на капитал может быть понята в смысле социалистическом. Однако, такое заключение меньше всего справедливо; Рёскина так же мало можно причислить к социалистам, как и Карлейля, т. е. в сущности он в такой же мере сторонник социализма, как и его противник, и, сближаясь с социализмом в критике капитализма, он в целом ряде весьма существенных пунктов от него отличается.

Вопрос социальной реформы для Рёскина формулируется так: «Каким образом общество может устроить жизнь своих членов так, чтобы иметь наибольшее количество благородных и счастливейших существе?» Отвечая на этот вопрос, Рёскин устанавливает некоторые условия, от которых это зависит. Прежде всего, таким условием является здоровье, но здоровье есть нечто полученное или неполученное от рождения и ввиду того, что тяжелая наследственность обременяет имеющих несчастье ей подвергнуться различными болезнями, то Рёскин не останавливается перед тем, перед чем не останавливаются и древние философы Платон и Аристотель, — перед необходимостью урегулирования брачных союзов в интересах будущего поколения. Ни одна форма распущенности не пагубна так, как распущенность в форме брака, поэтому Рёскин развивает проект о браке с разрешения государства и о запрещении антисоциальных браков. Очень трудно коротко высказаться по существу относительно этих вопросов и в частности такой их постановки. Я всегда держался того убеждения, что вопрос о народонаселении, а, следовательно, и тот вопрос, который здесь занимает Рёскина, именно об оздоровлении населения и о наследственности, которую оно получает, есть, может быть, один из самых важных вопросов, входящих в состав общего социального вопроса, и с тем большей энергией приходится это подчеркивать, чем меньше внимания ему уделяют, чем больше хотят его затенить и смазать. Для оздоровления общества Рёскин ставит еще второе условие — хорошее воспитание. Рёскин был педагогом и воспитателем по призванию. Достаточно перечитать его различные сочинения, чтобы увидать, как много внимания отводится здесь вопросу о воспитании. В своих социальных схемах Рёскин воспитанию придает важную роль. Придавать такое значение воспитанно, мне кажется, вообще означает черту глубокого понимания природы человеческих отношений и углубленных размышлений над социальным вопросом. Недаром Платон, который развил план социальной реформы и построил первую систему социализма, воспитание поставил как первое условие общественного преобразования, и, конечно, можно только согласиться с Рёскиным относительно значения воспитания. Особенно приходится это подчеркнуть потому, что при том механическом понимании экономических и социальных отношений, которое внедрилось с легкой руки манчестерской политической экономии, теперь интересуются гораздо больше внешними отношениями, в которых развивалась человеческая личность, и гораздо меньше интересуются самими личностями. И, конечно, при внимательном отношении к вопросу о воспитании его трудность становится ясна сама собой. Рёскин в свою заботу о хорошем воспитании включает, между прочим, обеспечение для детей хороших жилищ и воспитание до зрелого возраста, причем, хотя он признает семью и придает огромное значение семейному воспитанию, но в то же время допускает несколько социалистическое расширение власти правительства по надзору за воспитанием, считая, что такое общественное дело, как воспитание, не может быть поручено компетенции отдельных семей. Большое значение придает он физическому усовершенствованию и физическому воспитанию. Это — черта не только эстетика, воспитанного на античных статуях, но и англичанина. Как известно, англичане гораздо больше интересуются физическим развитием, нежели континентальная молодежь и в особенности наша русская. Рядом с физическим усовершенствованием должно воспитывать уважение и сострадание к людям.

Как разрешается у Рёскина вопрос об организации промышленной деятельности? Общее его воззрение здесь сводится к тому, что в основание общественной организации должны быть положены групповые различия, проистекающие из различия подготовки и естественных данных. Общество, как он представляет его себе, в отличие от социалистов и вместе с Карлейлем, не построяется из равного, приблизительно одинакового материала. Нет, это многоэтажное здание, в котором каждый этаж занимает свое соответствующее место, или, иначе сказать, это не атомическое, а органическое строение общества. Орудия труда, затем власть капитала, землевладение, все это должно быть предоставлено в нормально организованном обществе тем, кто умеет ими пользоваться, причем должно быть оказано особое внимание специальным способностям и развитию этих способностей. Рёскин говорит о непреодолимых различиях в материале, из которого сотканы люди, и эти непреодолимые различия являются для него аргументом против равенства, как в области экономической, так и в области политической. Равенство при этом понимается Рёскиным в смысле грубого равнения под одно, грубой нивелировки личностей, при которой не принимаются во внимание различие их естественных дарований, естественных способностей. Равенству, понимаемому в смысле равнения под одно, Рёскин противопоставляет свою особую градацию по способностям, так сказать, человеческую иерархию, основанную на естественном различии способностей. Как видите, идея Платона, высказанная им в «Республике» и положенная в основу ее устройства: градация различных способностей и предпочтение высших дарований низшим, находит свое отражение у Рёскина, подобно тому, как раньше она отразилась и у Карлейля в культе героев или духовной аристократии, наделенной не только правами, но и обязанностями. Вот то завершение общественной организации, тот купол, который должен увенчать общественное здание, но есть и фундамент. Этим фундаментом Рёскин считает работу наиболее тяжелую и унизительную. Он говорит, что напрасно отрицать, будто не существует работ тяжелых и унизительных или, как он определяет их, рабских, в смысле низкого качества этого труда. Эти рабские работы могут быть в нормально организованном обществе сведены до минимума и должны быть, конечно, сокращаемы отчасти более разумным распределением труда, при котором некоторые виды рабских работ сделаются нецелесообразны, отчасти вследствие изменений в области потребления. Напр[имер], работа водолаза, добывающего жемчуг, может сделаться ненужной, потому что прекратится употребление жемчуга. Но во всяком случае остается известная часть общественно–необходимого труда, которая по своей тяжести и безынтересности является рабской. Это те мысли, которые занимали Фурье, изобретшего для этих работ особые самоотверженные когорты. Для низших работ должны быть приурочены лица с низшими способностями. Те, которые не призваны по своим естественным способностям к каким–либо высшим работам, обязаны заниматься низшими. Если исключить этот фундамент рабских работ, то все остальные отрасли ручного труда, производящие ценности в рёскиновском смысле, т. е. предметы, которые служат к жизни и ее украшению, расширению и радости, эти отрасли должны быть облагорожены эстетически и потому те работы, которые в настоящее время представляются грубыми и механическими, как, напр[имер], работы из дерева, глины, камня и металла, должны стать изящными искусствами, а потому и художественно–промышленное образование, развитие художественной промышленности является задачей общества.

Как же может быть организован труд для этих работ? По мнению Рёскина, который и здесь остается неофеодалистом, наилучшая форма организации труда суть промышленные гильдии или средневековые цехи. Он проектирует превращение профессюнальных союзов, тред–юнионов, в промышленные гильдии, которые приняли бы на себя роль капиталистов–предпринимателей и устанавливали бы качество и количество товаров. В основе организации этих гильдий должна лежать добровольная кооперация индивидуумов; на все предметы должны ежегодно быть установляемы цены и размер заработной платы, а, следовательно, и прибыли. Доступ в гильдии должен быть свободный, причем личности, не желающие принадлежать к гильдии, предоставляются свободной конкуренции. Гильдии контролируют не только производство, но и торговлю, причем следят как за розничными, так и за оптовыми фирмами. Все общественные предприятия, удовлетворяющие нужды общества, должны находиться в заведовании самого общества. Конкуренцию Рёскин думает победить, следовательно, не социалистическим преобразованием общества, но возвращением к тому порядку, когда ее вообще не было.

В основе социальной реформы должна лежать земельная реформа. Принимая во внимание отрицательное отношение Рёскина к городам, к городской жизни, к городской концентрации, понятно, что земельная реформа должна играть особую роль в системе Рёскина. Но и здесь, при разработке плана земельной реформы, мы наталкиваемся на тот же романтизм, с которым Рёскин, идеализируя феодальный строй, стремится к его восстановлению в новое время. В целях обеспечения землепользования и охраны права аренды должно быть установлено соответствующее законодательство, но оно не должно устранять и существования земельной аристократии или крупных земельных собственников, которые при этом получают значение как бы государственных чиновников, государственных пенсионеров.

«Правильное отношение государства к аграрному вопросу, — говорить Рёскин, — заключается, несомненно, в том, чтобы оно предоставило тем из своих граждан, которые того заслуживают, земельные участки различной величины, соответственно с их справедливыми желаниями и доказанными способностями; а затем, обеспечив, таким образом, каждого землей, государство должно иметь такой же бдительный надзор за его обращением с землей, какой оно имеет за его обращением с женой и прислугой. Предоставляя каждому по возможности полную свободу, оно должно вмешиваться в случаях крупных неурядиц в хозяйстве или злоупотребления властью. Что же касается древних знатных родов, которые должны всегда быть и до известной, хотя и слабейшей степени теперь еще действительно являются благороднейшими, монументальными, архитектурными сооружениями государства, живыми храмами священных преданий и культа героев, — то им должно быть предоставлено в постоянное пользование столько земли, сколько необходимо для того, чтобы они могли вести образ жизни, приличный их званию;но их доходы никоим образом не должны составляться из земельной ренты; точно также не должны они принимать никакого (даже самого отдаленного и посредственного) участия во взимании ренты. Это дело, не подобающее дворянам. Их доходы, подобно доходу короля, должны определяться и выплачиваться государством». Чем, спрашивается, мотивируются эти странные, романтические, неоправданные привилегии для этих родов? Так как Рёскин вообще не мыслит никакого права без соответственной обязанности, то для этой привилегированной части населения он начертывает целый круг обязанностей, наиболее ей свойственных. Исходя из предположения, конечно, довольно произвольного, что аристократические земельные роды, в силу наследственной культуры, представляют собою наиболее культурный, мыслящий и вообще духовно–утонченный элемент страны, он ставит имнаиболее высокие задачив обществе, именно, во–первых, охранять законы и порядки, бороться с преступностью, во–вторых, своей предусмотрительностью и своим трудолюбием, как он выражается, исполнять как бы роль Провидения для неразумных, слабых и ленивых. На их обязанности должно лежать создание такой системы производства и распределения богатств, которая бы предохранила низшие классы от гибели, болезней, голода и других последствий и безрассудства; они же должны находить для всех, согласно способностям каждого, подходящий род деятельности. Для правильной оценки этого проекта, впрочем, нужно принять во внимание своеобразные исторические традиции Англии и ее атмосферу политической свободы. Наконец, третья задача, которую должен выполнять этот класс, — быть учеными и художниками, доставлять знания и эстетические наслаждения менее развитым массам. Конечно, Рёскин ждет всего этого от идеальной аристократии, но даже от современной ему, «несмотря на весь ее упадок», он все–таки ждет некоторых услуг в этом направлении, и нужно сказать, что в истории Англии связь наиболее выдающихся деятелей различных отраслей знания с земельной аристократией признавалась многократно, так что известные исторические основания Рёскин мог находить в защиту своей мысли.

Таким образом, план Рёскина представляет из себя здание феодализма, но реставрированное и модернизированное, причем он зародился у него под впечатлением зрелища анархии, неорганизованности общества, «в настоящее время, когда каждый заботится о себе и нисколько не печется о своих братьях». В этом осуждении существующего строя Рёскин сошелся бы с социалистами, но он ищет такого порядка, который был бы свободен от необузданной конкуренции не впереди, а позади, и подобно тому как Карлейль в «Прошлом и настоящем» настоящему противопоставляет органический, бытовой хозяйственный строй средневекового монастыря, так и Рёскин, идеализируя феодальные отношения, стремится их реставрацией победить свободу конкуренции. Подобно Платону в «Республике», в отличие от новейших систем — демократической, социалистической, а тем более анархической, в основу своего идеала Рёскин положил идеи не равенства, ноиерархии,авторитета, подчинения, повиновения, порядка — эти выражения не сходят с уст Рёскина. «Не должны ли мы стремиться к такому идеалу народной жизни, при котором возвышение по ступеням общественной лестницы будет не столько пленять, сколько страшить лучших людей, и когда главным стремлением каждого гражданина будет не выход из положения, считаемого непочетным, а исполнение долга, возложенного на него по праву рождения?» «Признание дисциплины и вмешательства, — говорит Рёскин в другом месте, — лежит в самом корне человеческого прогресса и власти, и принцип невмешательства или предоставления человека собственным силам во всех сферах человеческой деятельности есть принцип смерти; гибель грозит ему, гибель бесспорная и окончательная, если он предоставляет на произвол собственных сил свою страну, своих собратий, свою собственную душу; вся жизнь человека, если это здоровая жизнь, — должна быть посвящена тому, чтобы постоянно пахать и очищать, порицать и помогать, управлять и карать, и только в признании великого принципа принуждения и вмешательства в национальную деятельность он и может надеяться обрести тайную защиту от национального бесчестия. Я нахожу, — продолжает он, —что народ имеет право требовать образования от правительства, но лишь поскольку он признает себя обязанным повиноваться этому правительству. Я думаю, что он имеет право требовать работы от своих правителей, но лишь поскольку он признает за последними право руководить и дисциплинировать его работу; и лишь поскольку массы предоставляют людям, признанными ими за правителей, отцовский авторитет, удерживающий ребячество национальной фантазии и направляющий своенравие национальной энергии, постольку они и имеют право требовать, чтобы ни одно из народных бедствий не оставалось без помощи, ни одно из злополучий — неисправленным; чтобы при каждом горе, при каждой наготе, при каждой погибели видна была протянутая рука помощи и приподнятый ограждающий щит отца». Не надо забывать, как трудна и неразрешима в окончательной форме проблема отношений между личностью и обществом и насколько антиномичны они по самому своему существу. И самая идея социализма, социалистической организации производства и покоящихся на ней общественных соотношений, основывается на принуждении, государственном авторитете, причем государственные полномочия проведены здесь еще глубже и дальше, чем в настоящее время. Если мы станем искать выхода из этого затруднения, то нам останется лишь стать на точку зрения еще более радикальную, последовательного индивидуалистического анархизма, разрушающего и государственность и самый социализм. Практически у социалистов достаточным разрешением вопроса считается обыкновенно принцип мажоритарный, по которому в государстве, основанном на демократических началах, руководящим является правительство, созданное подсчетом голосов, правами большинства. Можно сомневаться, действительно ли вносится твердый этический принцип таким разрешением вопроса. Рёскин и Карлейль в своих парадоксальных и смелых попытках разрешить этот вопрос на почве иерархической идеи, посредством восстановления феодального средневекового строя, ставят самую жгучую проблему об отношениях между личностью и обществом, о правах государства и отдельных граждан. Сущность этой проблемы заключается именно в том, на каких началах может быть организована власть, обладающая не только авторитетом силы, каким обладает вообще всякая государственная власть, но и нравственным авторитетом, следовательно, власть, которая свои требования превращает в нравственные обязанности для подданных. И если освободить идею Рёскина от ее парадоксальной неофеодалистической формулировки, то трудно принципиально возразить что–нибудь против мысли, что права и обязанности одинаково как у представителей государственной власти, так и у подданных, подчиненных этой власти, должны находиться в некоторой нравственной гармонии; и лишь постольку, поскольку эта гармония иерархизма поддерживается в обществе, оно обеспечено от деспотизма носителей власти, хотя бы эта власть и была основана на мажоритарных и демократических началах.

У Рёскина мы находим, далее, ту же идею организации промышленности, которая высказана и у Карлейля, именно идею «капитанов промышленности», как бы героев (в карлейлевском смысле) промышленной жизни, которые по своим личным особенностям по преимуществу пригодны для этого дела и несут свои общественные обязанности с сознанием ответственности перед обществом. «Правительство и кооперация во всех делах — таковы законы жизни, анархия и конкуренция — законы смерти». «Не свобода, а беспрекословное повиновение известному закону и назначенным лицам; не равенство, а признание всего лучшего и отвержение всего худого». Вот афоризмы, в которых вкратце можно выразить основную мысль Рёскина.

Как и Карлейль, Рёскин отстаивает духовную аристократию в интересах народа, демократии, в интересах большинства общества. И у Рёскина мы найдем целый ряд насмешек над парламентом, над партиями, над парламентской «говорильней», как он выражается. В письмах «Боге Clavigera» он открыто сам называет себя противником либерализма, хотя, впрочем, прибавляет к этому, что многие вещи он охотно уничтожил бы, подавив всякую революцию. Рёскин предостерегает рабочих от увлечения пустозвонной «говорильней» парламента, хотя все–таки выборы и всеобщее избирательное право считает лучшим способом выбора правительства, но только высказывается при этом против равноправности голосования, при котором не принимается во внимание возраст, имущественное положение, опыт и ум. Таким образом, один из «хвостов» «четыреххвостной» формулы , именноравноеизбирательное право, Рёскин, со своей точки зрения, признал подлежащим устранению. Рёскин полагает, что для большинства людей «неограниченная и беспрекословная покорность высшей воле правительства или власти, выражающей собою духовные силы нации, составляет, как он выражается, — врожденное естественное и вечное свойство большей части рода человеческого и чем больше вы их предоставите свободной воле, тем больше они превратятся в рабов». Истинное орудие прогресса есть разум «капитанов промышленности», которые должны поддерживать порядок среди низших и всегда подымать их до того уровня, до которого эти низшие способны подняться. При этом истинным стимулом общественного прогресса для Рёскина, как и для Карлейля, является личная человеческая воля и дисциплина личности. «Всякое действительное приближение рода человеческого к истинному счастью, — говорит Рёскин, — должно совершаться путем индивидуальных, а не общественных усилий. Некоторые общие меры могут помочь этому движению. Некоторые пересмотренные законы могут служить ему руководством, но и мера, и закон, которые прежде всего должны быть установлены, касаются личной жизни каждого». Поэтому идея личной ответственности и личного долга в высшей степени дорога Рёскину. На основании сказанного, легко определить его отношение к социализму. Насколько социализм является мировоззрением, отрицающим свободу конкуренции, Рёскин идет не только об руку с социалистами, но до известной степени даже дальше их, однако он отличается от социалистов практическими способами разрешения этих вопросов. Принципы свободы, которые полагаются в основу либерализма и манчестерства, он называет неисчерпаемым, безграничным, непостижимым безумием. «Пошлете ли вы вашего ребенка в комнату, где стол уставлен прекрасными винами и фруктами, некоторые из которых отравлены? Скажете ли вы ему: выбирай свободно, милое дитя! Тебе так полезно иметь свободу выбора, это образует твой характер, формирует твою индивидуальность. Если ты возьмешь отравленный кубок или попробуешь отравленную землянику, — ты умрешь до наступления дня, но зато ты приобретешь достоинство свободного ребенка!»… В другом месте он говорит о свободе следующее: «Мы кричим против деспотизма… Но способны ли мы к свободе? Да, кисть Тинторетто, Корреджо, Рейнольдса и Веласкеса свободна как воздух и в то же время верна, но только унаследованная пятивековая дисциплина позволяет им быть свободными и творить чудеса. Повинуйтесь, и вы будете свободны также, но и в большом и малом истинная свобода заключается всправедливом повиновении».Любопытно, что эти идеи высказываются Рёскиным в письмах к рабочим, в лекциях к рабочим и вообще в тех сочинениях по рабочему вопросу, которые за радикализм не находили себе места в некоторых английских журналах.

Что касается разных практических начинаний Рёскина, то, как легко и a priori догадаться, здесь мы имеем ряд великодушных, часто увлекательных чудачеств; таковым прежде всего является отношение Рёскина к машинам. Пожалуй, можно обойтись без смешных рассказов о его поездке в 1876 г. на север Англии по–старинному на лошадях, на долгих, о его желании, выраженном, впрочем, в полушуточной форме, уничтожения железных дорог в Англии. Мы не станем подробно останавливаться на его стремлении к возрождению изготовления тканей ручным способом и ручными приборами. Рёскин питал ненависть к паровой силе, к тому, что составляет основной нерв промышленного капитализма. Рёскин считал и, исходя из своих основных посылок, по–своему справедливо, что паровая сила, т. е. машинное производство со всеми связанными с ним отраслями труда и прежде всего добывание руд из–под земли, каменноугольные копи, металлургическая промышленность, — все это отравляет современную жизнь и убивает современного человека. Ужасные условия работы в копях, одуряющее действие этой работы, смрад дыма, который навис над городами Англии, обезображивание пейзажа, чему Рёскин придавал такое огромное, такое первостепенное значение, затем поглощение запаса национальной энергии посредством этого служения материальной силе пара и вообще опошление жизни, которое вносится машинной нивелировкой, — вот что делает его врагом машины. Здесь не надо тратить много слов для критики этой стороны воззрений Рёскина, потому что относительная правота его очевидна, а наивность его практических предложений достаточно вскрывается реальной политической экономией. Обличение и критику городской промышленности, обычную в устах Толстого, слышим мы и из уст Рёскина; недаром Толстой так любит и рекомендует Рёскина. Эта критика основана, с одной стороны, на высших гуманных мотивах, а с другой — на недостаточном внимании к суровой действительности. В этом суждении звучит известный привкус социального барства (как и у Толстого); действительная тягота человеческой жизни и действительная трудность борьбы с природой за жизнь здесь недооценивается, и интересы этой борьбы слишком легко приносятся в жертву интересам эстетическим; но как бы последние ни были ценны, все же в сравнении с этой первой основной нуждой, нуждой в хлебе насущном, они не имеют решающего значения. Если бы названные писатели одновременно с критикой машин, с критикой городской промышленности, городской концентрации населения указали еще и путь к облегченно этой тяготы, то нельзя было бы не сочувствовать им в высочайшей степени. Если бы они указали путь повышения емкости территории относительно населения, другими словами, способ прокормления растущего числа ртов в деревне, то конечно, эта критика была бы принята человечеством, но пока такие указания остаются социальным дон–кихотством, которое тем страннее, чем меньше оно считается с действительными трудностями положения.

Дальнейшая критика машин у Рёскина в общем сливается с социалистической критикой, не отрицающей темных сторон машинного производства, но в то же время вполне признающей общую его необходимость. Социалистическая критика в этом отношении впадает, может быть, в противоположную крайность. В своем механизировании всей человеческой жизни, отношений человека к природе и общественных отношений, она вообще отводит машине слишком много места в своих идеальных проекциях. Машина все–таки отделяет человека от жизни с природой, что так дорого в земледелии. Почти сливается с социалистической у Рёскина критика современной социальной праздности, которая основана на машинном производстве, обогащающем капиталистов. Рёскин рисует жизнь владельцев богатых дач и домов, примыкающих к лондонскому пригороду, так: «Из мужчин, — говорит он, — их жен и детей, живущих в этих домах, не наберется, вероятно, и одной пятой лиц, знающих какую–нибудь обыкновенную мужскую или женскую работу, понимающих, что такое счастье, и умеющих его достигать. Мужчины, конечно, умеют писать и делать выкладки; ежедневно отправляются они в город, чтобы добывать необходимые средства к жизни; женщины и дети умеют, может быть, читать что–нибудь легкое, вульгарно танцевать и скверно играть на фортепиано, для показу; но ни один член подобного семейства не умеет в общем ни стряпать, ни мести, ни вбить гвоздя в стену, ни вбить сваю, ни выпрясть нитку. Еще менее способны они к какой–нибудь тонкой работе. Они не имеют ни малейшего понятия ни о живописи, ни о скульптуре, ни об архитектуре; из наук они знают столько, и то не вполне, сколько требуется для того, чтобы более или менее объяснить дух м–ра Пеппера (английский фокусник, показывающей духов при помощи системы зеркал), и для того, чтобы не верить в какого–нибудь другого духа кроме этого, особенно в Святого Духа; они совершенно незнакомы с классической литературой ни нашей, ни какойнибудь другой страны; их сады не доставляют им никакого удовольствия, потому что у них нет ни расположения, ни сил, чтобы работать в этих садах. Женщинам и девушкам удовольствие доставляют только визиты друг к другу, в фальшивых волосах, в дешевых нарядах из пестрых материй, изготовленных машинами, в ботинках с высокими каблуками, образцы которых взяты ими у парижских проституток низшего разряда; мужчины ни к чему другому не способны, кроме плутовства в делах; они не знают никаких других удовольствий кроме курения да еды, и не имеют ни малейшего представления и ни малейшей способности составить себе представление о том, что в этом мире было совершено великого или что произошло хорошего». В таких чисто толстовских словах рисует Рёскин жизнь современного праздного общества и, действительно, с точки зрения развития личности положение праздного в этом обществе еще менее завидно, нежели положение трудящегося и обремененного.

Что касается практических начинаний Рёскина, то они имеют двоякий характер: с одной стороны, филантропический, а с другой — романтически–предпринимательский. Широкая филантропия, помощь нуждающимся поглотила огромные средства Рёскина и огромный его заработок. Рёскин принадлежит к числу людей, в наибольшей степени осуществлявших личную денежную благотворительность в течение своей жизни. Из систематических его начинаний следует упомянуть о книгоиздательстве ручным способом без рекламы. Эти артистические приемы отразились потом на типографском деле. Рёскин захотел издать свои сочинения наилучшим образом, как это представлялось ему достойным, и они печатались в одной из деревень на произведенной ручным способом бумаге, ручной типографией, причем они были очень дороги и распространялись в большом количестве лишь благодаря исключительной популярности Рёскина. Однако, этот опыт не имел большого значения. Другой более интересный опыт представляет попытка основать так называемую гильдию св. Георга. Под этим наименованием Рёскин и рескинианцы мечтали об образовании чего–то вроде толстовских колоний в стремлении возвратиться на землю и соединить земледелие с ручным промыслом. Проект этой гильдии св. Георга был развит Рёскиным в письмах к рабочим под названием Fors Clavigera; была выработана особая декларация, в которой выражались религиозно–этические принципы этой гильдии, но эта гильдия почти не осуществилась в действительности, и после неудачной попытки, из которой ничего не вышло, сам проект был сдан в историю. Третьим начинанием был музей имени Рёскина в Шеффилде, основанный им самим для художественной промышленности. Четвертое начинание, связанное с его антипатией к городу, — устройство фабрики сукна с домашним трудом на острове Мэн, — это опять–таки мелочь, интересная лишь в связи с общим мировоззрением Рёскина. Наконец, как при его жизни, так и после его смерти основывался ряд обществ его имени; особенно большое значение, и теперь это является общепризнанным, имеет влияние Рёскина для развития художественной промышленности и для развития вкуса. (В этом отношении значение Рёскина отмечено в известной книге Зомбарта «О современном капитализме», в главе о художественной промышленности).

Для русского общества наиболее ценны и плодотворны следующие стороны мировоззрения Рёскина: общее религиозно–этическое понимание политических и социальных вопросов, идея иерархического устройства общества и правительства в противоположность формально механическому равенству, и указания на значение личности и ее духовного роста и самоусовершенствования для всей общественной жизни.