Младшим современником Оуэна был человек, в котором как бы, по уже указанному мною гегелевскому закону тезиса и антитезиса, воплотился антитезис по отношению к Оуэну, в котором как бы ожил старый дух индепендентства. Я разумею Томаса Карлейля, одного из величайших писателей Англии XIX в., одного из крупнейших ее социальных моралистов и наиболее влиятельных умов. Карлейль и по характеру, и по происхождению, и по воспитанию был прямым порождением духа пуританизма. Он родился в Шотландии, в семье бедного каменщика, в бедной шотландской деревне и был настолько проникнут этими шотландскими традициями раннего пуританизма, что его иногда называли пуританином или кальвинистом XIX в. Он родился и вырос в атмосфере старинной пуританской набожности весьма высокой этической пробы и под старость называл свою мать, простую и честную труженицу, самой религиозной женщиной, передавшей свою религиозность и сыну. Шестидесятилетний Карлейль с полной отчетливостью вспоминает о том, как собиралась в маленькой часовне деревенская община, —бородатые старики с важными и серьезными лицами, в дождь и слякоть сходившиеся туда по холмам и болотам Шотландии для общей молитвы. «Эта группа крестьян, — писал он, — этот маленький, поросший мхом дом и этот бесхитростный проповедник Евангелия собственно и составляли всю церковную общину. Они для многих были спасением и благословением, и во мне до сих пор живет их благочестивое, небесное влияние». Атмосфера была насыщена рассказами о религиозных героях, мучениках реформации, которые отказывались молиться за короля и изменить присяге конвенту и за это платили жизнью. На эдинбургском кладбище есть, между прочим, такая надпись: «С 27 мая 1661 г., когда был обезглавлен высокоблагородный маркиз Аргайльский, до 17 февраля 1688 г., когда пострадал Дж. Ренвик, за то же дело, тем или иным способом было умерщвлено и замучено до 18 тысяч благородных мучеников, кровью своей исповедавших И[исуса] Христа». Вот эти детские впечатления залегли в душе Карлейля, и их влияние можно чувствовать на всей его литературной деятельности. Настроению, сложившемуся под этими впечатлениями, соответствовала и тяжелая его жизнь. Карлейль испытал и бедность, и горе, и неудачи, долго и упорно боролся с непониманием и непризнанием, но не делал уступок ни общественному мнению, ни вкусам толпы. Его своеобразная самобытность, его совершенно особенная капризность вкуса лучше всего сказывается в стиле его сочинений. Для иностранца язык его сочинений представляет совершенно особую трудность вследствие употребления редких слов, совершенно неожиданных словосочетаний; порою стиль его кажется невыносимым, или, во всяком случае, трудно понимаемым, но в общем все–таки он имеет такую своеобразную музыку, что Карлейль должен быть причислен к числу наиболее оригинальных стилистов XIX в.[398]Эта его писательская манера отражается в его переводах, тем более, что мы имеем теперь его наиболее важные сочинения в совершенно безукоризненных, с любовью выполненных переводах, это переводы В.И. Яковенко и Н. Горбова. Ипполит Тэн говорит, что если англичанина моложе 40 лет спросить, кого он считает в ряду мыслящих людей своего народа, то прежде всего он назовет Карлейля. По его же наблюдениям, в Англии в XIX в. не было писателя более влиятельного, чем Карлейль, и его влияния не избег даже Дж. Ст. Милль, сам это с признательностью констатирующий, несмотря на всю чуждость склада их умов и настроений. Один из биографов Карлейля, именно Шульце–Геверниц, эпиграфом для своей работы о Карлейле (сначала составившей главу его сочинения «Zum sozialen Frieden», затем изданной и отдельно) берет такое выражение: «Th. Carlyle dominates the Victorian ere», т. e. что Карлейль господствует над эрой Виктории[399]. Это господство Карлейля было чисто духовным, оно приобретено им его писательской деятельностью, которую сам Карлейль считал одним из самых влиятельных видов деятельности. Карлейль всю жизнь оставался в стороне от большой дороги, чуждался политики, университетской кафедры и вообще уклонялся от всех видов общественной деятельности. Его единственными делами были его сочинения, которых он написал, правда, 40 томов, а единственным общественным его отличием было то, что на 70–м году жизни он был избран на пост почетного ректора Эдинбургского университета. О том, как почетно было это избрание, лучше всего свидетельствует то, что его предшественником по кафедре был не кто иной, как Гладстон, сказавший перед оставлением ее одну из блистательных своих речей с колоссальным успехом и все же не затмивший Карлейля. Когда явился Карлейль, угрюмый дикий старик, чуть не насильно вытащенный из своего провинциального уединения, то он сказал свое слово студентам, и за его речью, совсем не красноречивой, по словам биографа, или более чем красноречивой, последовали большие, нежели обычные, аплодисменты, наступило трепетное молчание, которое сменилось уже полной овацией, но в это время Карлейля уже не было в зале — он искал успокоения на могилах своих родителей. Речь эта разошлась в тот же день, разошлась в 20 тысячах экземпляров. Умер Карлейль в 1881 г., а родился в 1795 г., следовательно, смерть его была на 86–м году жизни.

Если бы мы попытались поставить вопрос, какая, собственно, была специальность Карлейля, то ответить было бы очень затруднительно, потому что прихотливый и своеобразный гений Карлейля не укладывается ни в одну из существующих рамок. Его многочисленные сочинения относятся к разным областям знания и затрагивают разные темы. Прежде всего, ему принадлежит несколько многотомных исторических сочинений. На первом месте здесь нужно поставить «Историю великой французской революции» (которая имеется и в русском переводе). Несмотря на то, что научная разработка французской революции с тех' пор далеко ушла вперед, эта вдохновенная книга всетаки остается бессмертной, и ее теперь можно рекомендовать всякому, если не как историю, то как философию истории французской революции. Вместе с тем Карлейль является биографом Кромвеля. Образ пуританского вождя был слишком сродни душе Карлейля, и он произвел биографическое исследование и собрал многочисленный биографический материал. Затем из немецкой истории Карлейль написал историю Фридриха Великого.

Кроме этих исторических трудов Карлейля, наиболее громкую известность имеет его книга «О героях и героическом в истории». Это курс публичных лекций, посвященных характеристике великих людей на разных поприщах деятельности. Ниже нам придется говорить об основных идеях его сочинений, а сейчас ограничусь лишь указанием на то, что и эти лекции не представляют собой научно–исторического исследования, это скорее проповедь о великих людях, дифирамб героическому.

Теперь переходим к сочинениям Карлейля уже непосредственно философского и этического характера. Здесь на первом месте — книга под заглавием «Sartor Resartus», самое заглавие которой отражает на себе причудливость его стиля[400]. Книга эта в значительной степени автобиографическая, прикрываясь именем господина Тейфельсдрека, Карлейль рассказывает свои собственные переживания, свою личную жизнь и высказывает свои задушевные идеи.

Рядом с этой книгой следует поставить другой трактат, называющийся «Past and Present» — «Прошлое и настоящее». Оба трактата имеются в превосходном переводе Горбова. «Прошлое и настоящее» посвящено характеристике социального положения современной Карлейлю Англии, причем для этой характеристики он употребляет параллель со средними веками, с прошлым Англии: в книге две части — прошлое и настоящее. В основу прошлого положен распорядок жизни одного английского монастыря XVIII в. Характеризуя склад жизни этого монастыря, его внешние отношения, Карлейль художественным образом воспроизводит эту жизнь и, переносясь к современности, сопоставляет особенности каждого из двух укладов жизни.

Затем Карлейль написал весьма многотомные памфлеты на разные темы, которые имеют или каждый отдельное заглавие, или целые группы под общим заглавием. К числу их принадлежат так называемые «Памфлеты последнего дня» — «Last day pamphlets», памфлеты о чартизме и некоторые другие.

Что касается общефилософской физиономии Карлейля, то и здесь приходится сказать, что Карлейль вовсе не был школьным философом. Значение Карлейля в Англии заключается в том, что он сам познакомился и познакомил англичан с немецкой философией, с философией Канта и Фихте. Он написал ряд этюдов, где популяризировал идеи немецких философов. Кроме того, известно влияние, которое оказал на Карлейля Гете, это было самое могучее на него влияние. С Гете Карлейль был в переписке и в личных отношениях и преклонялся перед великим германским поэтом. Но, заимствуя у немецких философов конечные выводы этического характера, к метафизической, гносеологической, вообще к исторической части их философии Карлейль относился с нескрываемым пренебрежением, не делая даже исключения для своего друга и почитателя, молодого философа Стерлинга, жизнь которого он описал впоследствии.

Наконец, нельзя причислить Карлейля и к беллетристам, хотя его «Sartor Resartos» есть как бы повествовательный роман по образцу гетевских романов этого типа, хотя бы «Вильгельма Мейстера». Во всяком случае, это не есть беллетристика в обычном смысле слова.

Литературную физиономию Карлейля легче всего определить, применив к нему необычное в наше время наименование пророка своего времени и своего народа. Его немецкий биограф, Шульце–Геверниц, называет его Исаией XIX в., но действовавшим не устным, а письменным словом, и если определить, чем именно он воздействовал на своих современников, то следует сказать, что он воздействовал меньше всего как философ, а больше всего как религиозный моралист. В этом отношении физиономия Карлейля и его влияние на окружающих напоминают теперешнюю роль и теперешнее влияние Л .Н. Толстого, — недаром, хотя и не особенно удачно, называют иногда Карлейля английским Руссо, а Толстого Руссо русским.

При знакомстве с Карлейлем у нас являются два вопроса. Первый вопрос об общем мировоззрении Карлейля в самых его отличительных чертах, второй — о социально–политическом его мировоззрении. Обе эти стороны по характеру проповеди у Карлейля неразрывно связаны между собой.