Педагогическая деятельность Сергея Николаевича Булгакова (1871— 1944) началась чрезвычайно рано и продолжалась — с небольшими перерывами, вызванными, главным образом, «внешними обстоятельствами» жизни, — почти до самой его смерти, т. е. без малого полвека. Даже после тяжелейшей операции на горле, Булгаков, в то время давно уже отец Сергий, к немалому удивлению и искреннему восхищению оперировавшего его профессора Мулангэ, «невероятным усилием воли “научился” не только говорить, но даже и служить литургию и читать лекции!»[1]

Не будет преувеличением сказать, что Булгаков практически всю свою сознательную жизнь провел на кафедре. В этом факте, самом по себе, нет ничего особенного и удивительного. Педагог по призванию[2]иначе и не может. Любой преподаватель с солидным стажем, перевалившим хотя бы за два десятка лет, признается, наверное, что как бы к концу учебного года ни раздражали ученики, студенты и аспиранты с их вечными «студенческими проблемами» и как бы ни рвалась душа прочь из этих надоевших аудиторий — к морю, в лес, в пампасы — а к концу каникул (или, как говорили раньше, летних «вакаций») становится скучно, скорее бы уж первое сентября, когда все пойдет по–старому, точнее, по–новому (вот оно — то «вечное возвращение», которое так ужасало Фридриха Ницше!), потому что придут новые ученики или студенты, и кто знает, что это за студенты, что их интересует, чего они хотят (все они хотят, в сущности одного: первого сентября начать учиться, а второго — закончить), и надо как–то найти с ними общий язык, заинтересовать, заставить полюбить свой предмет… И много еще чего. Это ведь только студенты думают, что у них непомерная нагрузка, что их мучают рефератами, курсовыми, зачетами, экзаменами, а у преподавателей — что за проблемы? Отчитал свой предмет — и свободен, нам бы жизнь такую вольготную…

Не понимают глупые дети (пока не понимают), что вся жизнь настоящего преподавателя, настоящего педагога по призванию — это один сплошной экзамен, и каждое его слово не только вторгается в сознание слушателя (а там тоже неизвестно чтб: запоминается, рождает ответное слово, ответную мысль, или отскакивает, как от стенки, и «почиет в бозе»), но и запечатлевается на каких–то неведомых нам скрижалях, так что только настоящий педагог со стажем понимает весь трагизм тютчевских строк:

И двух следующих строк, вовсе уж непонятных простому смертному:

Повторю еще раз: в самом по себе факте полувековой педагогической деятельности С. Н. Булгакова нет ничего удивительного и необычного. Удивительно другое: как при огромной преподавательской нагрузке он еще смог написать целое собрание сочинений, полный объем и значимость которого (с учетом писем и архивно–неопубликованного) до сих пор остаются величинами неизвестными и ждут своего энтузиасто (или энтузиастов). Не менее удивительно и то обстоятельство, что педагогическая деятельность Булгакова до сих пор, насколько мне известно, не удостоилась не только монографического исследования, но даже и специально посвященной статьи. Между тем, жизнь и деятельность Булгакова–профессора самым тесным образом связана с его деятельностью и как публичного лектора, и как автора широко известных сборников статей и монографических исследований. В рамках университетских учебных программ Булгакову было, конечно, тесно. Профессор — не пропагандист и не агитатор, он не имеет права навязывать слушателям (ученикам и студентам) свою субъективную точку зрения, его задача сообщить им необходимую сумму знаний, что позволит им успешно сдать экзамены и после окончания высшего учебного заведения стать полноценными специалистами. Но в то же время, любой преподаватель, особенно преподаватель социальных и гуманитарных дисциплин (и Булгаков в этом отношении — не исключение) имеет свои пристрастия, к кому–то из своих «персонажей» он испытывает симпатию, к кому–то антипатию, и независимо от его воли и желания эти симпатии и антипатии так или иначе проявляются. «Каждый из нас, — сказал сам Булгаков на одной из своих вступительных лекций, — приходя заниматься наукой, уже приносит с собой известный запас симпатий и антипатий, идеалов и нравственных влечений. Наука должна вооружить нас, сделать сильнее в житейской борьбе»[3]. У него самого все это осложнялось еще и неуклонной эволюцией «от марксизма к идеализму», а далее к софиологии и, параллельно, — от интеллигентского «героизма» к христианскому подвижничеству, что, разумеется, не могло не сказаться на всех его писаниях, в том числе и на тех лекциях, которые он читал в разных городах и в разных учебных заведениях.

Педагогическая деятельность С. Н. Булгакова началась в 1895 г., в Московском техническом училище, где он читал курс политической экономии. По словам монахини Елены, Булгаков «проявляет себя сразу как талантливый красноречивый педагог, увлекающий студентов»[4]. О стиле его преподавания в этот относительно короткий период его педагогической деятельности хорошее представление дает уже цитировавшаяся вступительная лекция Булгакова, опубликованная впоследствии в виде статьи под названием «Классическая школа и историко–этическое направление в политической экономии»[5]. Спор между этими двумя направлениями Булгаков истолковал в терминах актуальной для России того времени полемики между сторонниками субъективного и объективного метода, правда не в сфере социологии, а в частной социологической дисциплине, каковой, по его мнению, является политическая экономия. Сам он решительно встает на точку зрения объективного метода, т. е. требует четкого разграничения и размежевания науки и этики, категорий «бытия» и «долженствования».

В подстрочном примечание достается главному «субъективисту» того времени Н. К. Михайловскому, а заодно и B. C. Соловьеву, который, по словам Булгакова, в своей недавно опубликованной статье «Судьба Пушкина» «совершенно по рецепту г. Михайловского истолковал в провиденциально–телеологическом смысле смерть Пушкина»[6]. Статья написана, в общем, с марксистских позиций, которых автор почти и не скрывает (хотя и не подчеркивает).

В 1898 г. Булгакова командируют за границу для завершения работы над магистерской диссертацией, и следующий этап его педагогической деятельности начинается в 1901 г., когда он, по возвращении из–за границы и после защиты в Московском университете магистерской диссертации на тему «Капитализм и земледелие», переезжает в Киев, где его избирают ординарным доцентом Политехнического института и приват–доцентом Киевского университета. Причины, побудившие Булгакова переехать в Киев, не совсем понятны. Дело в том, что 3 августа 1901 г. управляющий Московским учебным округом подписал разрешение на преподавательскую деятельность С. Н. Булгакова в качестве приват–доцента в Московском университете[7], но было уже поздно: Булгаков уехал в Киев. И именно здесь, в Киеве он, помимо учебных лекций, начинает читать лекции публичные на темы, порой весьма далекие от его основной специальности, каковой по–прежнему оставалась политэкономия и статистика. И именно эти публичные лекции принесли Булгакову всероссийскую известность[8]. Вот перечень этих лекций, прочитанных им перед «широкой публикой» в Киеве в период с 1901 по 1906 гг.:

— Иван Карамазов как философский тип (21 ноября 1901 г.);

— Основные проблемы теории прогресса (осень 1901 г.; вторично эта лекция была прочитана в Москве 20 февраля 1902 г. на заседание Московского психологического общества[9]);

— Душевная драма Герцена (конец 1902 г.);

— О философских воззрениях Владимира Соловьева (28 января 1903 г. в зале Литературно–артистического общества; затем эта лекция была прочитана в Полтаве и Кишиневе).

К этим лекциям следует добавить еще две:

Об экономическом идеале (вступительная лекция к курсу «Критическое введение в политическую экономию»);

Чехов как мыслитель (лекция, прочитанная осенью 1904 г. в Ялте и Петербурге).

Годы пребывания в Киеве отмечены, с одной стороны, переходом С. Н. Булгакова «от марксизма к идеализму», а с другой — началом его отказа от идеи революции вообще. Дело в том, что даже перестав быть марксистом, Булгаков, как и большинство русской радикально настроенной интеллигенции того времени, сохранял веру в необходимость революции (или, как тогда лукаво писали, в торжество «освободительного движения» в России). Более того, в этом самом движении Булгаков и сам принимал активное участие.

Летом 1903 г. Булгаков еще раз побывал в Европе. Вероятнее всего, Киевский Политехникум направил его в научную командировку[10]. В действительности цель командировки была другая: 20–22 июля (2–4 августа) этого года в Швейцарии в районе Шафхаузена произошла историческая встреча земцев и «лиц свободных профессий», образовавших тайную либеральную организацию «Союз освобождения» (ядро будущей кадетской партии). Инициатором встречи был П. Б. Струве, а среди представителей «лиц свободных профессий», помимо Булгакова, были Н. А. Бердяев, Б. А. Кистяковский, С. Л. Франк и др. Булгаков сделал на этой встрече доклад по аграрному вопросу[11].

До или после встречи в Шафхаузене между Булгаковым и П. Б. Струве состоялся знаменательный диалог о Боге, содержание которого Булгаков впоследствии воспроизведет на страницах своего основного философского труда «Свет Невечерний»: «Есть ли Бог?» (вопрос Булгакова) — «Бог живет в моей душе» (ответ Струве) — «Нет,есть лиБог?» — «Он есть в моей душе».

«Вера, на которой утверждается религия, не может, — по словам Булгакова, — ограничиваться субъективным настроением… В вере не человек создает Бога, как говорит неверие (Фейербах), но Бог открывается человеку…»[12]

О том, как ему самому однажды «открылся Бог», Булгаков рассказывает в том же «Свете Невечернем», и произошло это, когда ему шел 24–й год, т. е. в 1894 г., почти за десять лет до памятного разговора со Струве. Но открывался ему не только Бог… В «Автобиографических заметках» Булгаков дважды рассказывает о своем участи в октябрьской демонстрации 1905 г., прокатившейся по всей России после опубликования Высочайшего «Манифеста». В заметке, озаглавленной «Мое безбожие», читаем: «Лишь с началом революции, а вместе с нею всей русской катастрофы, с 1905 года, я стал преодолевать революционные искушения… Вспоминаю следующий символический жест: 18 октября 1905 г. в Киеве я вышел из Политехникума с толпой студентов праздновать торжество свободы, имея в петлице красную тряпицу, как и многие, но, увидав и почувствовав происходящее, я бросил ее в отхожее место. И мне открылось Евангелие со следующим текстом в ответ на мое немое вопрошание: “сей род изгоняется молитвой и постом”»[13]. Будучи уже в изгнании, в Константинополе, Булгаков (в заметке «Агония») еще раз мысленно возвратился к событиям того времени. «В подготовке революции 1905 г., — пишет он, — участвовал и я, как деятель Союза Освобождения, и я хотелтак, как хотела и хочет вся интеллигенция, с которой я чувствовал себя в разрыве в вопросах веры, но не политики. В Киеве, где я профессорствовал эти годы (1901–1905) я занимал вполне определенную политическую позицию. И так шло до 17 октября 1905 года. Этот день я встретил с энтузиазмом почти обморочным, я сказал студентам совершенно безумную по экзальтации речь (из которой помню только первые слова: “века сходятся с веками”), и из аудитории Киевского Политехникума мы отправились на площадь (“освобождать заключенных борцов”). Все украсились красными лоскутками в петлицах, и я тогда надел на себя красную розетку, причем, делая это, я чувствовал, что совершаю какой–то мистический акт, принимаю род посвящения. На площади я почувствовал совершенно явственно веяние антихристова духа: речи ораторов, революционная наглость, которая бросилась прежде всего срывать гербы и флаги, — словом, что–то чужое, холодное и смертоносное так оледенило мне сердце, что, придя домой, ябросил свою красную розетку в ватерклозет.А в Евангелии, которое открыл для священногадания, прочел:сей род(какой род, я тогда еще не умел распознать) изгоняется молитвой и постом. Но тогда для меня ясно было присутствиесего рода, от которого вечером того же дня начались в Киеве погромы, только в том черном стане, но не в этом с красной петлицей. Однако развернувшаяся картина революции очень скоро показала, что представляет собою революция как духовная сущность. И я уже с этого времени отделился от революции и отгородился от нее утопической и наивной мыслью о созданиихристианскогоосвободительного движения, для чего нужно создать “союз христианской политики (ранний прототип “живой церкви”. Я постиг мертвящую сущность революции, по крайней мере русской, как воинствующего безбожия и нигилизма»[14].

С таким настроение в следующем, 1906 г., С. Н. Булгаков переезжает из Киева снова в Москву[15], где его избирают приват–доцентом Московского университета, а в 1907 г. — одновременно и профессором политической экономии Московского коммерческого института, директором которого был П. И. Новгородцев. В Московском университете С. Н. Булгаков читал курс «Критическое исследование проблем и идеалов политической экономии» (вступительная лекция к которому, опубликованная в 1906 г. под названием «Под знаменем университета», помещена в настоящем издании «вместо предисловия»), но проработал он здесь сравнительно недолго. В начале 1911 г. на территорию Московского университета была введена полиция, а 28 января ректор университета А. А. Мануйлов, проректор П. А. Минаков и помощник ректора П. А. Мензбир подали в отставку. 2 февраля Высочайшим указом они были не только уволены со своих постов, но и отрешены от должности профессоров. В ближайшее же время в знак солидарности с ними подали в отставку несколько десятков профессоров и приват–доцентом Московского университета. В том числе и приват–доцент юридического факультета С. Н. Булгаков[16]. С тех пор до самой Февральской революции 1917 г. его преподавательская деятельность происходила почти исключительно[17]в стенах Московского коммерческого института[18]. Не будет преувеличением сказать, что Московский коммерческий институт проявил себя по отношению к Булгакову гораздо благосклоннее, чем его Alma Mater. И дело даже не в том, что из Коммерческого института Булгаков никогда не изгонялся и не уходил в вынужденную отставку. «Замечательно, — пишет современный историк, — что его идеи, столь по видимости далекие от практических нужд коммерческого дела, были поняты московскими предпринимателями, основавшими Коммерческий институт»[19]. Именно это обстоятельство позволило Булгакову успешно сочетать преподавательскую работу и научно–исследовательскую деятельность, в итоге чего появились такие его труды, как «Два града», «Философия хозяйства», «Свет Невечерний», «Тихие думы». Все эти книги были изданы именно в те годы, когда Булгаков работал в Коммерческом институте. Немалую долю в его научном наследии занимают и литографированные курсы лекций, которые читал здесь Булгаков, изданные Студенческой комиссией общества взаимопомощи студентов Коммерческого института «на правах рукописи». Перечислим основные из них: «История политической экономии» (1907), «Аграрный вопрос» (три издания: 1907,1908 и 1909); «История экономических учений» (издавалась в одном томе и в двух частях; всего было восемь изданий, начиная с 1910 и заканчивая 1919 г.), «История социальных учений в XIX веке» (по крайней мере, три издания: 1908,1913 и одно не датированное). Из всех этих курсов только первая часть «Истории экономических учений» была издана автором в виде настоящей книги и появилась на прилавках книжных магазинов. Остальные, хотя и поступали в крупнейшие библиотеки страны, для широкого круга читателей оставались недоступными. Что касается курса «Истории социальных учений», то он, по–видимому, и в литографированном виде был напечатан не полностью. Поэтому на титуле одного из его изданий рукой автора вписан ограничительный подзаголовок: «Англия и Германия». Судя по программе «специального курса» Булгакова, в «Истории социальных учений» должны быть еще две главы: одна, посвященная Франции (Сен–Симон, Фурье, О Конт и Прудон), а другая — России (Бакунин, Лев Толстой, Герцен, славянофилы, Вл. Соловьев)[20]. К сожалению, эти главы не были напечатаны даже и «на правах рукописи».

Следует, наконец, сказать и о той не совсем обычной роли, которую сыграл Московский коммерческий институт в личной жизни С. Н. Булгакова. В «Автобиографических заметках» он рассказывает о том, что накануне принятия сана он столкнулся с почти непреодолимым бюрократическим препятствием: Московская консистория отказалась выдать ему «ставленническое дело» на том основании, что в нем отсутствовала справка, удостоверяющая, что его жена — православного вероисповедания и венчана с ним первым браком. Отсутствие этой справки ставило под угрозу завтрашнюю процедуру рукоположения. «Патриарх, — пишет Булгаков, — если только и он мог здесь справиться с неумолимостью канцелярий, был уже в отъезде (в Петербурге)… И вот в последнюю минуту меня осенила спасительная мысль обратиться к секретарю Московского коммерческого Института, где я был профессором, за выдачей такого удостоверения. Отправил спешного гонца, и беспрепятственно выданное свидетельство удовлетворило консисторию, и тем самым моя карма политической экономии открыла мне врата Данилова монастыря»[21].

Дальнейшая судьба С. Н. Булгакова — теперь уже отца Сергия Булгакова — в общих чертах хорошо известна. Крым, недолгое пребывание в звании профессора Симферопольского университета[22], высылка из Советской России в канун Нового — 1923 — года, Константинополь, Прага (здесь с весны 1923 до лета 1925 г. Булгаков был профессором церковного права и богословия на юридическом факультете Русского научного института, возглавляемого П. И. Новгородцевым) и, наконец, Париж, последнее местожительство и место вечного упокоения. И — последняя кафедра. В русском Богословском институте в Париже с 1925 по 1944 г. (т. е. до самой смерти) протоиерей Сергий Булгаков занимал кафедру догматического богословия, будучи в то же время бессменным деканом института. Конечно, это уже другой Булгаков — не экономист, не философ, а богослов. Но и будучи богословом, он до конца жизни проявлял живой интерес к социально–философским и экономическим проблемам. Доказательством тому служат его посмертно изданные сочинения: «Христианская социология» (небольшой курс лекций, прочитанный в 1927–1928 гг.), «Расизм и христианство», «Размышления о войне» (1940–е гг.).

В современной России большая часть философских, публицистических и богословских работ Булгакова переиздана и доступна читателям, и теперь он, действительно, приходит к нам, «как старый знакомый». Правда, в новом качестве — в качестве лектора, преподавателя, педагога. Преподавателя, судя по всему, строгого. От участников своего семинария по политической экономии он требовал, во–первых, наличия «интереса к философским проблемам и некоторой философской подготовки и начитанности» (особенно подчеркивается, что «знакомство сучением Канта необходимо для всех»); во–вторых, «знания иностранных языков и, по крайней мере,немецкогонастолько, чтобы быть в состоянии читать книги философского и научного содержания»; в–третьих, «готовности посвящать немало времени и труда занятиям»[23]. Примерно таким же требованиям должны отвечать и читатели Булгакова, да и вообще все, кто серьезно занимается наукой и намерен посвятить ей свою жизнь.

В заключение — одна ободряющая цитата из В. В. Зеньковского:

«Изучать Булгакова трудно. Своеобразная красота его слога закована в несколько тяжеловесные формы, но если привыкнуть к мысли Булгакова, всегда строгой, свободной от риторики, всегда добросовестной, то нельзя не восхищаться и внутренней мощью его испытующей мысли и страстной жаждой истины и силой его духа… Огромное богатство, заключенное в его трудах, не пропадет для будущей русской философии, если это будущее ей будет даровано»[24].

В. В. Сапов