Поглощение Дионисовым nomen et numen63самобытного и уже не безыменного (срв. § 1) прадионисийского культа, как части целым, наблюдается в истории «дикого охотника» — Загрея. «Великий Ловец» (ό μεγάλως άγρεύων, Etym. Gud.) не просто один из эпитетов царя душ, как думал, по–видимому, Роде64. Без сомнения, Загрей — Аид, как Аид, в глазах Гераклита65, и Дионис: но если Дионис, прежде всего не только Аид66, — Загрей, совпадая с Аидом по объему религиозного понятия, отличается от него в обрядовой сфере тем, что он бог оргиастический. По героической ипостаси, им выделенной, — Актэону, — мы узнаем его как ловчего скитальца по горным вершинам и дебрям, окруженного сворой хтонических собак; как содружника Ночи (νυκτιπόλος Ζαγρεύς, Eur. Cr. 475) и вождя исступленных ее служительниц; как душегубца, от которого надлежит ограждаться магическими апотропэями, вроде тех уз, какими были связаны идолы его двойников: в Орхомене — Актэона, в Спарте — Эниалия, на Хиосе — Омадия Диониса67Будучи предметом женского оргиастического поклонения, он способен к приятию обличия юношеского и детского, что окончательно препятствует смешению его как с Аидом, так и с подземным Зевсом и подготовляет почву его орфической метаморфозе в сына Зевсова.

Орфический синтез жизни и смерти, как другой жизни, связанной с первой возвратом душ на лицо земли (палингенесией), укрепляя соответствующее представление о Дионисе как о вожде по пути вниз и по пути вверх, естественно пользуется Загреем как готовым в народном сознании оргиастическим аспектом Диониса подземного, но дает ему своеобразное оптимистическое и эвфемистическое истолкование: «Неправо люди, в неведении о дарах смерти, мнят, что лют Загрей: это — владыка отшедших, Дионис отрадный. Под страшным ликом того, кто увлекает души в подземный мрак, таится лик благостный; тот, кого боятся, как смертоносного губителя, сам — страдающий бог. Актэон растерзан собственной или Артемидиной сворой; и Зевсов отрок, пожранный Титанами, — не кто иной как тот же Сильный Ловчий, Загрей–Дионис. В запредельном царстве успокоенных душ опять обретает он свой целостный, кроткий облик»68. Загрей утрачивает самостоятельное значение; но тем большее величие приобретает его мистический образ. Певец Алкмэониды провозглашает его, сопрестольника Геи, наивысшим среди богов69. Орфическая реформа в Дельфах и орфическая государственная религия в Аѳинах VI века упрочивают славу имени Загреева как таинственного Дионисова имени, ведомого посвященным.

И посвященные (если не по принадлежности к иерархии мистов, то по внутреннему отношению к эсотерической ѳеологии), подобные Эсхилу, чей дух, по выражению Аристофана, был вскормлен элевсинской Деметрой, знали Загрея как сыновний лик того подземного Зевса (Ζευς Καταχθόνιος), которого называет уже Гомер (Ил. IX, 457) и почитает судией над мертвыми Эсхил (Suppl. 237). Но некоторая неясность определения устранимая для древних лишь путем обрядового формализма, все еще чувствуется. Всегда ли и исключительно ли он Дионис и сын («прости, Загрей, и ты, гостеприимный царь», т. е. Аид, — говорит Эсхилов Сисиф: ό γάρ άναξ άγρεύς, Eur. Ba. 1181), или же сливается с отцом, и с кем именно — с Аидом или с подземным Зевсом, — на эти вопросы возможен двойственный ответ на основании немногих до нас дошедших и не свободных от противоречия изречений Эсхила о Загрее70.