Что Эринии во многом подобны мэнадам, — те и другия, например: «ловчие собаки» [одну из мэнад и зовут Θηρω, Mon. Ist. 10, 23], — не подлежит сомнению; вопрос в том, позднее ли стали воображать и изображать их наподобие мэнад, или же они (Эринии, не Эвмениды) — стародавняя проекция в миѳе культовой реальности мэнад первоначальных. Мы уверены в последнем: произвола в миѳотворчестве нет, и предположенное уподобление должно было бы опираться на какое–либо соотношение между кругом Эриний и кругом Диониса, но и подземный Дионис им вовсе чужд. С другой стороны, если нам удалось напасть на след прадионисийских мэнад, то мы прямо видим их перед собой в лице Эриний. Ибо что иное эти «дщери Ночи», чье присутствие, чье прикосновение, чьи змеи, чьи факелы наводят безумие, — что иное эти сестры Лиссы, отымающей у человека разум, — как не неистовые служительницы ночной богини, с факелами в руках, увитые змеями, ведущие дикие хороводы? Сравним Эсхиловых Эриний и Эврипидовых вакханок: не так же ли засыпают те и другия, устав от бешеной погони или исступленного кружения, и вдруг, чуткия, вскакивают, чтобы продолжать наяву священный свой бред? Мы понимаем, почему Эринии — «старшие богини» и «старицы»; они — представительницы ветхого завета эллинской религии. Мы понимаем, почему они страшны: они — воспоминание об ужасной религиозной были человекоубийственных преследований. Мы понимаем, почему наименьшее число их не всегда три, как это приличествует женским божествам, мыслимым множественными, но иногда, на изображениях Орестовой травли, их всего только две — как две перво–мэнады, «Черная» и «Обуянная», запомнились из седой старины в Дельфах. Мы понимаем, почему, древние обладательницы прорицалища, так свободно проникают они, по Эсхилу, в Аполлонов храм и располагаются на каменных сиденьях вкруг омфала.

Их дионисийские атрибуты изначальны, ибо не было основания ни цели одарять их таковыми после: буколический κέντρον или обоюдоострая секира184и плющевой венок185. Они мычат, как коровы, а мычанье быка или подражание этому звуку мы знаем как отличие дионисийских оргий, по описанию из «Эдонов» Эсхила. Тот же поэт рядит Эринию в черную козью шкуру, придавая ей соответствующее наименование Диониса (μελαναιγίς, Eumen. 680); она же — Черная, как та дельфийская первовещунья.

Прежде чем Киѳэрон, змеиное гнездо, стал священной горой Диониса186, им владели увитые змеями жрицы Ночи: отсюда предание о гибели юноши Киѳэрона, презревшего любовь Эринии Тисифоны, — от жала ее змеи187. Страстная легенда запечатлела культовую память о мужеубийственных оргиях киѳэронских мэнад, еще не укрощенных дельфийской религией. Так отражение обрядовой действительности в миѳе восполняет недостаток прямых свидетельств о до–аполлоновском, пра–дионисийском прошлом парнасского оргиазма188.