Слово «страсти» (πάθη) обычно как означение героической участи; оно выражает религиозную канонизацию героя644. Велькер чутко подметил сакральный характер выражения, по–видимому искони приуроченного к хоровым действам. Так, по Геродоту, сикионские трагические хоры славили «страсти» Адраста, прежде чем тиран Клисѳен «отдал» хоры Дионису: древнейшее определенное упоминание о страстном служении Дионису в форме645хорового действа646. Характерно то же словоупотребление по отношению к действующим лицам (героям–ипостасям) дионисийского этиологического миѳа, отразившего оргиастический обряд с его исступлениями и человеческими жертвами647.

В основе «метаморфозьг» всегда лежит понятие «страстей» (то же относится и к более позднему катастеризму648). Уже этот признак обнаруживает преломление древнейшего зооморфизма и фитоморфизма в культовой среде оргиастической религии. Обряд, откуда развивается этот круг представлений, несомненно, — экстатическое богослужение в звериных личинах, участники которого чувствуют себя одержимыми богом и превращенными в его животных. «Метаморфоза» наступает или как божественное разрешение героической гибели, или как божественная кара, или как богами открытый исход из состояний отчаяния, мании, меланхолии и т. и.

Понятие божественных страстей обнимало различные виды претерпений. «Страсти богов» суть, например, «узы Арея, рабство Аполлона, низвержение в море Гефэста, а также горести Ино, различные бегства от преследования»649, — наконец, безумие и смерть. Обосновать возможность божественной смерти, — поскольку речь шла не о Дионисе и Персефоне, — этиологический миѳ не умел; но героический культ священных могил, тем не менее, был издавна перенесен и на богов. Упоминаются гробницы Зевса, Крона, Афродиты, Арея, Гермия, Плутона, Посейдона Гегия, Селены650, а также Аполлона, Исиды, Деметры (§ 4). И хотя далеко не все из только что названных, по поздним свидетельствам, могил могут быть признаны за действительно удостоверенные, подобно древнейшей могиле Зевса на критской Иде651, — тем не менее самый тип культа и его прадионисийская древность не возбуждают сомнения652. Так, Пиндар (Nem. X, 56) в прекрасном повествовании о страстях Диоскуров, почерпнутом из Киприй653, говорит, что божественные братья, в вечной смене, один день проводят у Зевса, другой — в недрах земли, в могильном склепе лаконской Ѳерапны654. Упомянутые виды суть разновидности одного страстного прадионисийского культа, сполна раскрывшегося в миѳе о Дионисе. Недаром, по Клименту Александрийскому, Иакх–Дионис есть зачинатель и чиноначальник «мистерий», как таинственных страстных служений и откровений о божественных страстях655.

Если дионисийский праздничный обряд знаменательно толкуется как «воспоминание о неких страстях» (ύπόμνημα πάθους), то энтусиастическое служение рассматривается как μίμησις πάθους656—их «подражательное воспроизведение». На самом деле, конечно, отношение страстного миѳа и страстного обряда обратно тому, какое утверждается в веровании; миѳологема создается для этиологического объяснения уже существующего обряда; но, однажды созданная, она может, в свою очередь, видоизменять обряд657.

Поскольку страстные службы правятся всей общиной призванных к их свершению, поскольку все, допущенные к этим службам, непосредственно в них участвуют, — они означаются словом «оргии». Поскольку же к участию в них уполномочены лишь определенные категории лиц (например, чрез известные сроки весь женский приход местного Дионисова святилища, поставленный под начало жриц–настоятельниц, или члены данного вакхического ѳиаса), — те же страстные службы называются «таинствами», или «мистериями»658659Наконец, по их внутреннему значению для участников, они носят сакраментальное наименование «освящений» и «очищений» (τελεταί, καθαρμοί)660, а участники, пока и поскольку они исполнены благодатью этих очищений, признаются «святыми» (όσιοι). «Очиститься» (κεκαθάρθαι) и «освятиться» (έφωσιωσθαι) — синонимы661.

«Поминовение страстей» есть этиологический миѳ, ставший всенанародным достоянием. Тайнодействия оргий потому именно и суть тайнодействия, или мистерии, что миѳ, предносящийся сознанию их участников, утаивается от «непосвященных», или «внешних», и раскрывается в самом священнодействии, от народа сокровенном. В словесном изложении он представляет собой для эллина уже не «миѳ», т. е. из уст в уста идущее и потому зыбкое предание о богах и героях, в целом, однако, утвержденное согласием и доверием всего народа — но в исключительных случаях сообщаемую со всей точностью отдельным лицам, не для разглашения, а для назидания, «священную повесть», или даже «слово неизреченное» (ιερός λόγος, άρρητος λόγος).

Аѳинагор, христианский писатель II века, видит в эллинских мистериях изображение божественных страстей662и ссылается, в подтверждение своих слов, на «отца истории»663. В самом деле, в V веке Геродот говорит уже языком позднейших мистиков о страстях Осириса, составляющих содержание египетских «мистерий», и о его гробе (II, 170). Поучительно во всяком случае, что он усматривает в них нечто сходное с культами Эллады и даже о гробницах (ταφαί) богов упоминает без удивления. С другой стороны, Диодор, называя Мелампа распространителем египетских страстных служений и легенд по Элладе и в этом смысле признавая его учение за первоисточник «всей эллинской священной истории о страстях богов»664, исходит из утверждения Геродота, что «Мелами, от египтян научившись, и иное о богах раскрыл, и то, что узнал там о страстном служении Дионису, немногое в услышанном изменив»665. Заимствование из Египта, как мы выше видели, можно утверждать только по отношению к орфическому культу Диониса; показательна же в свидетельстве Геродота сама приводимая им аналогия, предполагающая действительную наличность религиозных фактов, подлежащих сравнению.