В одной из своих речей552Демосѳен приводит следующий старинный оракул, данный аѳинянам:

Вещий завет Эрехѳидам, жильцам Пандионова града.

Правящим праздничный чин по отеческим

древним уставам:

Вакхово имя святите и, Бромия чтя всенародно.

Пиром на стогнах широких весеннюю

радость восславьте;

Дымом овейте престолы богов; увенчайтесь венками.

Священный глагол напоминает гражданам, что владыка Анѳестерий, древнейшего общеионийского праздника цветочных первин и навьих гостии, справляемого в конце февраля, — есть бог цветов и душ бесплотных, Дионис (он же и Вакх, и Бромий), и что слава этого первого весеннего Дионисова торжества не должна меркнуть. Итак, верховные иерархи эллинства, провозглашая божественную волюex cathedra,хотят, прежде всего, защитить самостоятельное значение Анѳестерий от опасности поглощения их вторым по календарю весенним празднеством Вакха — блистательными Великими Дионисиями. Приписывать оракулу смысл прямо учредительного постановления553нет достаточных оснований: он сам ссылается на отеческое предание. Но, с другой стороны, явственно отпечатлелся на нем замысл некой культовой реформы. По–видимому, он подкрепляет какие–то религиозно–политические мероприятия, клонившиеся к возвеличению Анѳестерий во имя Диониса, и Дионисова имени в связи с обрядами Анѳестерий. Дельфы и Додона были единодушны в стремлении прочно обосновать и углубить Дионисово богопочитание.

Упоминание об отеческих уставах и, в частности, о миѳическом царе Пандионе, чье имя приводило на память аттические дионисийские легенды, выдвигает национальное для аѳинян значение древне–ионийского культа, к которому принадлежали Анѳестерий, в отличие от Великих Дионисий, связанных с почитанием бэотийского Диониса–Элевѳерея. Из чего вовсе не следует, что Дельфы вообще оказывали предпочтение началу ионийскому: правый национализм для древней мудрости есть прежде всего, если не исключительно, верность родовым и племенным святыням. Но то же упоминание служит и другой, особенной цели: Анѳестерии с их навьим днем (χυτροί) были праздником предков, гостей и выходцев из мира загробного. Об этом свидетельствуют и «омовения мертвых» очистительной водой, возливаемой на могилы, каѳартические гидрофории (λουτρά) в 19‑й день месяца Анѳестериона554. Тенденция оракула — укрепить сознание связи между весенним обликом цветоносного Вакха и его запредельной сущностью, роднящей его с подземным Гермием навьего дня. Кто же в VI веке до Р. X. был органом живого миѳотворчества и религиознообщественного строительства, поставившим своей задачей ввести в состав народных верований, как ясное представление, этот мистический синтез, уже давно намеченный в обряде и миѳе, но лишь смутно осознанный, — синтез представлений об уходе душ на тот свет и о возврате их с того света, — и ознаменовать его именем умирающего и воскресающего Диониса? Это были члены орфического братства, стоявшие в ту пору у кормила общественной власти в Аттике и поддерживаемые дельфийским жречеством.

Искони прилив весенних жизненных сил рассматривался в народном веровании как наплыв душ, встающих из темных недр, — тех «Кер», которых, чтобы не надолго загащивались они у земных родичей и, уйдя, не возвращались более до новой весны, живые к концу праздника отсылали назад в их невидимые обители, сокровенные в лоне земли, заклинательными словами («вон, Керы! миновали Анѳестерии!») и магическими приемами (например, вымазыванием дверей смолой). Об их присутствии на весенних гостинах народ знал раньше, чем был определен божественный принцип, подымающий их на свет земного солнца. Когда же этот принцип был найден в представлении о боге воскресающем, праздновать весну стало значить: вызывать на землю из глубин (άνακαλεΐν) начальника душ. Вот почему оракул заповедует святить на празднике вешних цветов Вакхово имя.

Изучаемый оракул отнюдь не вводит впервые почитание Диониса на Анѳестериях, издавна данное, как факт религиозной жизни; он только собирает в фокус одной идеи рассеянные лучи верования в этого бога как начальника душ и предначертывает догмат о нем как о виновнике их возврата, всеобщем и единственном вожде их в «пути наверх», в обитель живых, — и уже как о боге «пакирождения», или «палингенесии». Анѳестерии — вызывание, выкликание (άνάκλησις) из недр земных Диониса, а с ним и всего сонма его бесплотных спутников555; и не напрасно Фанодем говорит о справляющих праздник первых цветов, что, «насладившись смешанным с водой вином, они славят гимнами Диониса, водя хороводы и вызывая на лицо земли Цветоносца и Диѳирамба, бога вдохновенных восторгов и оргийных кликов — Бромия»556, — ибо таков был исконный смысл и обряд весеннего празднования. Вот почему орфикам было так важно возвеличение Анѳестерий: на почве этого древнейшего и притом национального предания им уже легко было строить из материалов народной религии мистическую систему нового религиозного сознания, долженствовавшую воспитать эллинство духовным учением о пути душ, об их ответственности, просветлении, возрождении, об условиях их отрыва от божества и чаемого с ним воссоединения.

В I в. по Р. X. Аполлоний Тианский, по Филострату, обличает аѳинян на празднестве Анѳестерий в изнеженности и забвении мужественного предания отцов, видя начавшияся, по сигналу флейтистов, пляски юношей в женских шафранового, пурпурового, гранатового цвета одеждах, изображавшие хороводы Ор, нимф и мэнад, в промежутке между чтением орфических рапсодий. Эти пантомимы–интермедии были, по–видимому, орфико–вакхические священные действа, (δρώμενα)557.

Но по многим и явным оказательствам, Анѳестерий испытали глубокое влияние орфической общины уже в VI веке. Об этом свидетельствует введенный в чин Анѳестерий ритуал священного брака между женой архонта–царя и Дионисом, — «неизреченные таинства» (άρρητα) оного, связь с «Иобакхеями», участие в обряде элевсинского «иерокерикса», то есть священно–глашатая (возможное лишь со времени орфико–элевсинского союза), число «герэр» — матрон города, приносящих жертвы воскресшему жениху Дионису на четырнадцати отдельных алтарях (что прямо выдает зависимость ритуала от орфического учения о числе частей, на которые был разорван титанами предвечный младенец Дионис), — наконец, возжжение мистических светочей (дадухия), сопровождаемое пением стиха: «Славься, жених, свете новый!»558. Все эти мистико–символические черты изобличают литургическую разработку в закрытой общине посвященных.

Заметим при этом, что брак супруги «царя» с богом был актом государственных аѳинских мистерий,arcana rei publicae.У Демосѳена559находим формулу присяги герэр — матрон, призванных к участию в обряде: «Блюду себя святой и непорочной, и чистой от общения с непосвященными и от супружеского общения с мужем; Ѳеойнии же и Иобакхеи Дионису соблюдаю и правлю по отеческому уставу в положенные сроки». Эта формула, очевидно, изображает условия, коим должны были удовлетворять руководительницы Дионисовых оргий: в аѳинском обряде герэры священнодействуют по чину мэнад, супруга царя является в сане первосвященствующей. В той же речи, обвиняя Неэру, Демосѳен восклицает (р. 1369 sqq.): «И такая–то женщина приносила жертвы неизреченные за наш город, и видела, чего не должно было ей видеть, как чужеземке, и входила туда, куда никто из самих аѳинян не входит, кроме супруги царя, и приводила к присяге герэр–священнослужительниц, и была выдана замуж за Диониса, и священнодействовала во имя отечества, по обряду отеческому, многие святые и неизреченные совершая таинства»560.

Средоточием Анѳестерий служил Ленэон, древний священный участок и храм Диониса в Лимнах — «низинах». Надпись II века по Р. X., найденная в Лимнах (если топографическое определение Дерпфельда, кажущееся нам убедительным, но многими оспариваемое561, безошибочно), показывает, что впоследствии там собиралась религиозная община иобакхов, устав которой, составляющий содержание надписи, дает любопытное изображение устройства одного из поздних орфико–вакхических «ѳиасов»562. Ввиду вышеизложенного, местоположение орфической молельни представляется совершенно понятным: культ Иобакха упоминается и в только что приведенной присяге. Но обряд священного брака был поделен между двумя раздельно лежащими святилищами; кумир Диониса, при этом употребляемый, переносился, и мистическую ночь с богом «царица» проводила в Буколии, древней резеденции царя, согласно сообщению Аристотеля в книге «О государстве аѳинском» (II, 26): «царь занимал Буколий, как он зовется ныне, что близ Пританея; и вот тому доказательство: еще и ныне правится там брачная ночь жены царя с Дионисом». Этот важный факт проливает новый свет на историю Анѳестерий и на древнейшие судьбы всего Дионисова культа в Аттике; в этом свете еще более значительным представляется религиозно–общественное дело орфиков, использовавших прадионисийское предание ранних «буколов» в целях устроения единой диоинисийской мистической религии. Как это оказалось возможным, мы видели из исследования «о Буколах»; теперь же обратимся к оценке общей роли орфического союза в выработке Дионисова богопочитания.