Дикий горный охотник со сворой хтонических собак жил в героических культах, то как безыменный герой, — например, герой (горы) Пелиона, которому в области ѳессалийских магнетов еще во II в. до Р. X. или даже позднее некий Пиѳодор, сын Протагора, воздвигает по обету эдикулу213с рельефом, изображающим юного копьеносца и лань, и с посвящением «Герою» (ήрωι)214—то под случайными местными наименованиями, как Кинорт (Κυνόρτας) или Кинна (Κύννης) на аттическом Гиметте215Не только сам «борзятник» (Кинорт) — предмет культа, но и его «собаки» и «доезжание»216, что указывает уже на общины служителей ловчего бога, ибо религиозные общины часто означались тотемом священного животного (каковы: «медведицы», «быки», «козлы», «пчелы» и т. и.). Естественно, что эти местные, почти или вовсе безыменные, мелкие культы тяготеют к слиянию с культами большими и общепрославленными, и мы видим, что Кинорт сливается с Аполлоном Малеатом, Кинад с Посейдоном, а «псари» приживаются к святилищу Асклепия.

Итак, пра-Дионис Загрей (гл. I, § 7) не был достаточно могуществен, чтобы объединить под своим именем все родственные культы; он становится «высочайшим из богов» лишь после того, как отожествляется с Дионисом. Оргиастическая жизнь анонимных общин его поклонников так и не нашла своего естественного русла. Его иноименный двойник Актеон был низведен на ступень второстепенного героя. Страстной герой (о чем свидетельствует и утвержденное Дельфами почитание его гроба в Орхомене), он был некогда богом страстей, Великим Ловчим, пра-Дионисом Аидом, и блуждал по горным дебрям и каменистым вершинам (άκταί, — герой «с камнем») в оленьей шкуре217, ища кровавой добычи. Имена Акусилая, Стесихора, Полигнота218ручаются за его первоначально независимое от Артемиды значение: он ипостась Омадия–Загрея, во имя которого растерзывались олени (или люди, изображавшие оленей), чтобы напитать причастников кровью самого бога. Медный кумир Актэона, прикованного к скале в Орхомене (Paus. IX, 38, 5), — то же, что древний идол Эниалия в оковах, виденный Павсанием в Спарте, или Диониса–Омадия в оковах на Хиосе. Тем не менее, связь Актэона с Артемидой исконная: это связь Ловчего Омадия с охотницей Агрионией219, — общение культов и в то же время оргиастический обрядовый антагонизм. У Эврипида мы встечаем мотив соревнования обоих:

Ты видишь злую участь Актэонову.

Он псиц живой добычей откормил; оне

Его же растерзали. Лучшим быть ловцом.

Чем дева Артемида, похвалялся он220.

Бешенство Актэоновых собак — другая форма того же представления о растерзании мэнадами221. Чьи же эти мэнады — Дионисовы или Артемидины? Миѳ представляет собак то собственной сворой Актэона, то сворой Артемиды: дело идет об оргиастических сопрестольниках и о жертвенном лике оргиастического бога, умерщвляемого женщинами, его служительницами и жрицами; преследование здесь знак культового слияния, а не разделения, обмен жертв, а не вражда культов. На кратере (Рубо) неаполитанского музея Актэон, с оленьими рогами на голове, в присутствии Артемиды, подземного Гермия и Дионисова спутника — Пана, убивает священную лань222.

В противоположность дикому Актэону, охотник Ипполит, сын амазонки Антиопы и дионисийского Ѳесея, — дружественная Артемиде ипостась ее сопрестольника; его страсти, однако, подобны Актэоновым и носят чисто дионисийский отпечаток: только не собаками разорван он, а размыкан — герой–конник — конями223.