Орест — одна из определенно выраженных прадионисийских ипостасей. «Сын отчий» — (Aesch. Ch. 1051) и столько же маска Диониса–Аида, сколько Агамемнон — Зевса, недаром приходит он гостем на навьи гостины аѳинских Анѳестерий, безмолвный в круг безмолвствующих, как и подобает гостю с того света. «Горец» по имени, пришлец с парнасских предгорий, он — подобие «горного скитальца» (όρειφοίτης), Великого Ловчего224. Его гонит, как Актэона, охотничья свора Ночи и, обреченный Аиду обетным постригом, он одержим безумием: вот отличительное в его страстном обличии.

Дельфийской Орестии предшествовала дионисийская, как дельфийскому Аполлону парнасские мэнады Ночи. Эта Орестия оставила явные следы в Аркадии, где он отожествлен был (Paus. VIII, 3, 1. 2) с Оресѳеем, сыном Ликаона225, — и, по–видимому, не случайно: не в силу только общности имени, но и в силу внутренней связи местного хтонического и фаллического (δάκτυλος) Оресѳея–Ореста с аркадским оргиастическим культом Эриний, богинь Ночи, вдыхающих в человека безумие (Μανίαι). Первоначально матереубийство — убиение жрицы двойного топора226—мыслилось содеянным в безумии, как и Алкмэоново матереубийство, по некоторым вариантам миѳа227, не предумышлено и бессознательно. Безумие, как последствие матереубийства, — уже аполлонийская версия. Певцы Гомеровой школы, вообще чуждающиеся оргиастического миѳа, предпочли вовсе умолчать об этом темном деле. Очищение, во всяком случае, было совершено, согласно аркадскому преданию, «черными» богинями, превращающимися в «белых»:

так дионисийский Мелами очищает обезумевших от Диониса Пройтид. Эсхилово действо — в некотором смысле реакция против аполлонийского видоизменения легенды и частичный возврат к более древней ее форме: Аполлон опять оказывается немощным очистить Ореста; очищает его, конечно, и не Ареопаг, чье решение только улаживает договор с Эвменидами; последнее слово и завершительное снятие недуга остается за ними.

Пилад, «вратник» по своему имени228, одноименный, как с Пилаохом–Аидом (Πυλάοχος), так и с Гермием–Пилием, и явно лик последнего, т. е. подземного Гермия, с имени которого начинается Эсхилова трагедия, которого не напрасно же призывает, стоя на отцовском кургане, Орест, и не напрасно дает Оресту в спутники Аполлон, — молчаливый Пилад составляет с ним такую же чету, как с Дионисом хтоническим и фаллическим юный Просимн229. Орест умирал не раз: он был растерзан собаками и, как кажется, размыкан конями (уже Одиссея учит, что обманы, к которым прибегают герои, суть — версии истинного миѳа, и потому неспроста выдумана заговорщиками повесть о смерти Ореста на ристалище); он, наконец, пал жертвой Артемиды таврической. Мало того: еще младенцем погиб он от Телефа, — героя, конечно, дионисийского, — потом от Эгисѳа, — и старцем — от укуса змеи (как змием, сосущим грудь матери, привиделся он, по Эсхилу, во сне, накануне рокового дня, Клитэмнестре).Tristis Orestes(по Горацию), он постоянно выходец из могилы, из недр того кургана, на котором стоит со своим неразлучным и безглагольным спутником, блюдущим вход и выход безмолвного царства, — стоит, возглашая свой чудесный возврат и укоряя в неверии живых, которые глядят на него — и глазам своим не верят. Историзирующая легенда по–своему спаяла разрозненные части таинственного миѳа о вечно сходящем в могилу и из нее возвращающемся боге–герое в суховатую и отталкивающую биографию, которую она не умеет достойно закончить. Орест неразрывно и вместе антагонистически связан с Артемидой, как Дионис: отсюда его дружба с Электрой, и противоположность Ифигении, и роль жертвы в Тавриде, и похищение кумира Ταυροπόλος230, несомненный знак сопрестольничества. Это похищение, как было правильно отмечено Рошером231, находит параллель в миѳе о критском Кнагее232, бледном, но явно дионисийском отражении Ореста.