Есть многозначительная историческая правда в словах Геродота (II, 52, 1. 3): «Древле пеласги всяческие приносили жертвы, молясь богам, — как я слышал в Додоне, — но ни прозвищем, ни по имени не называли ни одного божества, ибо именам не научились… Дионисово же имя узнали еще позднее, нежели имена других божеств».

В самом деле, древнейшая эпоха Дионисовой религии есть эпоха безыменного или иноименного «пра-Диониса». Одним из свидетельств об этой подготовительной стадии религиозно–исторического процесса, приведшего к объединению местных оргиастических8культов под определенным именем одного обще–эллинского божества, может служить пустой престол некоего бога, заполненный впоследствии малым кумиром Диониса, по изображениям на монетах еракийского Эна (Aἶvog)9. Вид прадионисийского культа представляет собой почитание безыменного Героя, распространенное во Ѳракии и Ѳессалии, на долгие времена укоренившееся в балканских странах вообще и встречающееся здесь и там в разных местах Эллады и Великой Греции, причем из атрибутов Героя (κύριος ήρως) развиваются его «прозвища» (έπικλήσεις) Конника и Охотника; последние окаменевают в имена, установление коих выводит Героя из круга безыменных пра-Дионисов, и Великий Ловчий — «Загрей»10—находит уже немалую общину оргиастических поклонников, в качестве самостоятельной божественной ипостаси пра-Диониса — Аида, — пока его культ не впадает притоком в широкую реку торжествующей Дионисовой религии. К безыменным культам относится, далее, женский оргиазм, в своем исконном служении неизменно пребывающему женскому божеству требовавший мужеского коррелята в лице периодически рождающегося и умирающего бога и наконец обретший искомое имя и обличие в родившемся Дионисе. Оргиастические культы, не знающие точного имени и ясно означившегося лица боготворимой одержащей силы, естественно приемлют Диониса, когда сокровенное имя найдено и смутное представление о незримом двигателе оргий и возбудителе исступлений антропоморфически определено. Иные же вовлекаются в орбиту других культовых притяжений, — например, Аполлона, Посейдона, — или же обособляются, коснеют и мельчают в своей местной замкнутости: так, переживания прадионисийской ступени сохраняются до весьма позднего времени — и впитываются христианством — в почитании все того же безыменного Героя, о чем свидетельствуют, между прочим, надписи с посвящениемdeo Heroi sancto,чаще deosancto Heroi,найденные на Эсквилине, и подобные же в других местах11.

2

Иноименные культы испытали двоякую участь. Чаще всего их первоначальные объекты, местные демоны с отличительными особенностями будущего Диониса, низводятся на степень героев. Этиологический миѳ обычно приводит этих героев в более или менее тесную связь с самим Дионисом (таковы, например, Элевеер, Икарий, Ойней, Аристэй), порой же прагматически связать повесть о них с деяниями бога не может, но неизменно выдвигает их страстную участь (πάѳος), как некую печать их внутреннего родства с божественным чиноначальником (архегетом) «страстей»; кроме того, в их характеристике необходимо сохраняются отдельные, как бы физиономические черты бога, героическими двойниками которого они продолжают жить в религиозной памяти народа. Но это важное явление в развитии Дионисовой религии должно быть предметом особого рассмотрения (о героических ипостасях); в порядке же настоящего исследования внимание наше сосредоточивается на другом типе иноименных культов. Это — те оргиастические богопочитания, объект коих был раньше обретения Дионисова имени отожествлен с одним из общенародных и древнейших богов, — большей частью, с самим Зевсом; он же, в качестве верховного бога, в период до выработки понятия сыновней ипостаси, был особенно близок моноѳеистическому складу богочувствования, составляющему характерное отличие общин оргиастических.

Понятно, что усвоение определившегося Дионисова божества этими подготовительными, прадионисийскими культами — в случаях уже совершившегося присоединения их к другим древнейшим культовым сферам — было в высшей степени затруднено. В редких случаях, когда это усвоение оказывается тем не менее возможным, оно имеет своим типическим последствием удвоение культа: таковы Зевс–бык и Дионис–бык на Крите. Зевс и Дионис Мейлихии, Зевс и Дионис Лафистии, Арей и Дионис Эниалии; сюда же относятся Зевс–Аристэй, Зевс–Герой, Зевс–Сабазий и т. п. Такое религиозное образование, как «Зевс–Вакх» пергамской надписи, конечно, исключение и аномалия; примечательно, однако, что «Зевс–Вакх» чтится рядом с «Зевсом»12.

Правда, надпись, именующая обоих вместе, принадлежит поре позднего синкретизма; но последний лишь облегчил, в данном случае, культовое определение исконного местного верования. Позволительно думать, что сближение некоторых малоазийских ликов Зевса с Дионисом совершилось под влиянием таких искони синкретических религиозных форм, какими были в своих местных особенностях культы Зевса Карийского и Тарсского, Зевса–Хрисаора в Стратоникее и Зевса Стратия в Лабранде или культ фригийского и писидийского «бога спасающего» (ѳεός σώΖων), отличительным признаком которых служит Зевсов атрибут обоюдоострой секиры (λάβρυς, лабрис)13, наследие хеттитского Аттиса–Тешуба и хеттитского Геракла Диониса — Сандона в Тарсе14. Поскольку тотем двойного топора с его оргиастическим обрядовым кругом был всецело усвоен религией Диониса, как это с особенной отчетливостью наблюдается на Тенедосе, постольку названные божества приобретают прадионисийский характер15.

Родственное явление наблюдается в Додоне, где изначальному почитанию подземного Зевса придаются черты дионисийского культа: так, ему совершаются возлияния с виноградных листьев16. Павсаний, в описании святынь аркадского Мегалополя (VIII, 31, 2), отмечает странность Поликлетовой статуи местного Зевса Филия (Φίλιος): знаменитый художник придал ему черты Диониса и даже дал в руку тирс, но на тирсе изваял орла; так сочетал он атрибуты Диониса и Зевса. Аналогические изображения Зевса, иногда вместе с Дионисом, впрочем, вообще небезызвестны. Что до Зевса Филия, уже его эвфемистическое имя17обличает хтоническую его сущность; природа аркадского Зевса вообще хтоническая. Это наглядный пример тяготения прадионисийских культов к дионисийской форме.

Иноименные культы этого типа должны были остаться вне круга Дионисовой религии гибридными религиозными формами, ветхими пережитками суровых древних богослужений. Ибо прототипом большей части прадионисийских ликов Зевса является идейский или диктейский Зевс, наследник до–эллинского и родственного хеттитским божествам критского, бога обоюдоострой λάβρυς, бога–быка, живущего в Лабиринее, — он же критский Зевс, как бог оргиастических жертв, — пра-Дионис Омадий (сыроядец) и, как бог погребенный, — пра-Дионис Аид. Замечательно, что и этот культ впоследствии удвоен культом быка-Диониса, вбирающим в себя элементы женского оргиазма и омофагии (т. е. растерзания и съедения жертвы живьем), так что за Зевсом Крита остаются из области оргиастической только куреты, а из сферы первоначальных представлений о нем как о боге подземном — только почитание пещеры, где он родился, и непонятной позднейшему эллинству (например, Каллимаху) его могилы. К производным из критского культам принадлежат Зевс–Полией аеинских буфоний и соприродных им обрядов на островах (о чем речь будет ниже, в главе о буколах), как и милетский Зевс или Зевс–Сосиполис в Магнесии на Мэандре, который также чтился буфониями и, сверх того, угощением богов, для коих возвигались кущи и три ложа18. В самом деле, если элейский Сосиполис, младенец–змий, пришел с Крита, естественно сочетать с Критом и магнетский культ, — как, впрочем, и другие буфонии оказываются генетически связанными с островом Миноса. Эти городские покровители Зевсы, будучи божествами подземными, закономерно мыслятся в виде городовых змиев19.

В лице Ганимеда мы встречаем героизацию человеческих жертв, приносимых некоему пра-Дионису, отожествленному с верховным Зевсом и проявляющему свою божественную силу в даре виноградной лозы. О «богоподобном» (άντίѳεος) Ганимеде, «прекраснейшем из смертных», Гомер (Ил. XX, 234) говорит, что «боги восхитили его быть виночерпием Зевса». Перед нами суровый пра-Дионис и предварение юного, гроздием увенчанного Вакха, испытывающего страсти (πάѳος): оргиастическоеnumenвиноградного дара представлено дуалистически своей жреческой и жертвенной ипостасью, — другими словами, в миѳе о Ганимеде предначертан почти полный состав Дионисовой религии. Малая Илиада знала, что Зевс дал отцу Ганимеда в уплату за сына золотое виноградное гроздие, работу Гефэста, — что опять указывает на сродство легенды с культом винограда. Варианты сказания обличают в похитителе Ганимедовом человекоубийственного Зевса: легенда издавна ориентируется на Крит, где похитителем является Минос20. В малоазийской (от Крита независимой и восходящей, по–видимому, к хеттитам) версии ипостась пра-Диониса (Зевса) Омадия — Тантал, жертвоприноситель отрока–сына, угощающий плотью юного Пелопса богов–сотрапезников, и обладатель бессмертной влаги.

Первоначальное почитание Дионисоваnumenсреди эллинов под неопределенным именем Зевса оставило следы и в культе пра–дионисийских героических ипостасей, принятых за ипостаси подземного Зевса, каковы Зевс–Аристэй, Зевс–Амфиарай, Зевс–Трофоний, Зевс–Герой21, — и в культе Мейлихия. Последний — подземная сила, то мыслимая множественной, как боги-Маны италиков (δαίμονες μειλίχιοι противополагаются богам небесным, ούράνιοι), то раздвояющаяся на мужскую ипостась и женскую, связанная с древопочитанием вообще (ένδενδρος, древобог — как Дионис, так и Зевс), в частности же с почитанием смоковницы (συκάσιος, συκεάτης, συκίτης Διόνυσος), древа очищений, и, по–видимому, с кровавым, семитического происхождения, оргиазмом. Общая всем видам древнейшего религиозного миросозерцания мысль о коррелятивной связи между смертью и половой силой, о зависимости земного плодородия и чадородия от воль подземных, поскольку она раскрывалась и в культовых сношениях с семитами, воплотилась в служении Мейлихию (вероятно, Молоху), подземному Зевсу, другому лику Зевса небесного, и Мейлихии — Афродите (Астарте). С возникновением идеи о тожестве Аида и Диониса, Мейлихием стал и Дионис. «Черная смоковница, сестра винограда»22была отдана именно последнему; но уже укоренившийся культ Мейлихия под именем Зевса остался одновременно в силе и даже преобладал над новым, приуроченным к имени Диониса23: так Диасии, аеинский праздник Мейлихия в дионисийском месяце Анеестерионе, остались за Зевсом. Эвфемистическое имя Мейлихии24, которому соответствуют устрашающие имена того же божества — Маймакт, т. е. «яростный, буйный, мятущий» для Зевса25, Агрионий и Омадий, Омест для Диониса, свидетельствует о замене человеческих жертв жертвоприношениями животных и, наконец, жертвами бескровными и явно обнаруживает дионисийскую природу Мейлихия.