Древнейшая история Геракла в эллинстве — история неудавшейся попытки объединить элементы будущей Дионисовой религии вокруг этого «героя–бога», как именует его Пиндар (Nem. III, 22: ήρως θεός) наименованием, собственно подобающим одному Дионису. Много причин обусловило неудачу: и печать доризма, которую, постепенно застывая и каменея, принимает его уже только подвижнический образ, — и его отчужденность от жизнемощных корней материкового, ѳракийско–парнасского оргиазма, — и, наконец, сама устойчивость представления о нем, исключающая ту не героическую, но божественную легкость превращений, какая прежде всего оказалась необходимой для владыки смерти и возрождения, для бога нижнего и вышнего вместе, для небожителя и внезапного стихийного демона в одном лице. В свою раннюю пору Геракл (по–видимому — Сандон хеттитского Тарса) был прадионисийским сопрестольником оргиастической богини, умирающим на костре и воскресающим, увенчанным виноградными гроздиями, грозным своими рогами и обоюдоострой секирой. Он был тогда и навсегда остался своего рода богочеловеком, претерпевающим страсти. В свою позднейшую пору он непрерывно сближается в свойствах, судьбах и деяниях с Дионисом, во всем ему уподобляется, но при этом остается себе верен так, что черты сходства кажутся проистекающими из его самобытной природы: всегда эллины чувствовали его исконную независимость от Диониса и не забыли в нем своеобразного предтечи Дионисова.

В самом деле, герой из героев, но уже не бог, Геракл, искони Дионису подобный, встретив на пути своем истинного героя–бога, не мог остаться ему чуждым, но и затеряться в сонме его спутников не мог: возможно ему было только как бы удвоиться божеством Дионисовым, что и случилось. Кажется, что лишь путем такого удвоения достигнуто было полное обожествление героя–страстотерпца, ибо Геракл страждущий, умерший и возведенный на Олимп245, предполагает утверждение Дионисовой религии как предварительное условие. По Виламовицу246, миѳ о безумии Геракла создан для мотивации Гераклова ухода к Эврисѳею, в дионисийских Ѳивах247. Но вероятнее, что безумие, налагающее на героя дионисийскую печать (Беллерофонт, Алкмэон, Орест, Аянт), было простым следствием усмотрения одноприродности Геракла и Диониса. Переодевание Гераклова жреца в женские одежды на о. Косе и этиологическое объяснение обряда, известного, по–видимому, и в других местах, миѳом об Омфале свидетельствуют не только о факте распространения на Геракла островного дионисийского культа, но и о внутренней возможности этого распространения в силу исконных особенностей культа Гераклова, как явления производного из религиозного круга малоазийской Великой Матери, Реи.

Геракл и Дионис воистину братья. Боги не могут победить Гигантов без помощи двух героев, рожденных Зевсом от смертных матерей — Семелы и Алкмены248. Запрет клясться именем Геракла и равно именем Диониса под кровлей дома (ύπό στέγη)249, также указывает на одинаковое чувствование обоих, как носителей какой–то грозовой, безумно и разрушительно высвобождающейся силы. Оба служат мистическим звеном, соединяющим мир живых и мир загробный: ибо Геракл более древний посетитель Аида, чем дионисийские Ѳесей и Пириѳой, — он укротил Кербера, он и на земле одолел бога смерти (Θάνατος); поэтому мисты нисходят в подземное царство под общим покровительством обоих братьев250. Стремление в теснейшем сближении представить обоих, равно воплощающих собою религиозный идеал бога–сына, страдальца и спасителя (άλκτήρ, σωτήρ), сказалось в следующей, поздней эпохи, надписи (Anthol. Pal. II, р. 682):

Оба из Ѳив, Громовержца сыны, и воители оба:

Тирсом ужасен один; палицей грозен другой.

Смежны обоих столпы; и оружия сходны обоих:

Шкуры оленя и льва, систр с бубенцами, кимвал.

Гера обоим враждебна. Бессмертными землю покинув.

Оба взошли на Олимп. Оба питомцы огня.

Этолийский цикл дионисийских легенд и дионисийская генеалогия этолийских героев восполняются преданием, что мать Мелеагра, Алѳэя, (Αλθαία), супруга Ойнея, родила от Диониса Дианиру (Δηϊάνειρα)251: так Геракл связывается со своим божественным братом и через роковую виновницу страстной своей смерти. Мелеагр, напротив, рожден Алѳэей (по версии, обработанной Эврипидом) от Арея. Ойней — вместе ипостась Диониса и Арея, существенное тожество коих было уже выше (гл. I, § 6) показано. Он связан с Дионисом, как винодатель и гостеприимец Диониса и Геракла (убившего у него в доме — очевидно, в дионисийском безумии — отрока виночерпия), — как сыноубийца, как беглец от Агрия (подобно Дионису, беглецу бэотийских) Агрионий252, как страстотерпец, по Аполлодору (I, 8, 6), и герой гробницы в аргивской Ойноэ, — наконец, как сын Фития (Φύτιος) и внук Оресѳея, родоначальника озольских локров, обретшего виноградную лозу, как песий дар, т. е. дар летнего зноя253. С Ареем же сближает Ойнея, прежде всего, происхождение от воинственного бога, намеченное уже Гомером, считающим его не за сына дионисийского Фития, а за сына Порѳея и Ареева внука. По–видимому, в этолийском цикле оба божества были нераздельны: первоначально оргиазм племени был мужески–воинственным, и позднее узнанный Дионис явился лишь обособленным аспектом древнего бога этолийских куретов. Этолийский пра-Дионис соединял в себе черты влажного Диониса (Ύης, Όινεύς) и Арея; женским коррелятом его была Артемида, виновница калидонской охоты.