Сравнивая аттическую трагедию с ее пелопоннесской предшественницей, мы легко замечаем по намекам отрывочного и неясного предания, что вначале она как бы колеблется между понижением, по слову Пушкина, до «забавы площадной и вольности лубочной сцены» и возвышением до «пышных игр Мельпомены», вызывающих «душевное сетование»807. В первом случае она уступает воздействию отчасти местных преданий и обычаев сельской религии Диониса, отчасти, и в большей мере, — чужеземных Сатиров; во втором — испытывает противоположное влияние, исходящее от мистических культов. Ионийская струя, равно чуждая обоим направлелениям, не вносит, по–видимому, существенного момента в процесс сложения ее окончательной формы. После недолгой поры неустойчивого равновесия, быстро и решительно избирает она второй путь. Наружно ознаменовывается этот поворот отказом от киклического строения трагических хоров, однако не от круглой орхестры, им обусловленной и утверждающей диѳирамбическую природу действа. Хор аттической трагедии строится четырехугольником, замкнутым в круг для танцев; этот хор — τετράγωνος, а не κύκλιος. Орхестра переносится с агоры в деревянный театр Диониса, построенный в Писистратовом τέμενος Διονύσου на южном склоне Акрополя, и сохраняется в первоначальном виде в течение всего пятого века. Уход же с площади, без сомнения, обличает искание стиля более строгого и возвышенного. Чем объясняется перемена в строении диѳирамбического хора? Мы, не обинуясь, отвечаем: примером элевсинских мистерий. Большая палата, служившая для собраний мистов, допущенных к эпоптии808—лицезрению сокровенных δρώμενα, имеет в Элевсине, как показали раскопки, форму четырехугольника. Преобразование трагедии было делом орфиков (гл. IX, § 3), преобразовавших, в свою очередь, и элевсинские таинства.

Высказанное мнение приближает нас к точке зрения Дитериха809, намечающего общую догадку о происхождении трагедии из мистерий, но вместе с тем обнаруживает и коренное с ним расхождение: принять пелопоннесский диѳирамб за ближайший источник трагедии он не хочет, — другого ищет он для нее начала и останавливается на Элевсине; мы же приписываем Элевсину, или, точнее, орфикам, видоизменившим элевсинский культ, лишь определенное участие в образовании трагедии из независимо от храмовых действ сложившегося, в своем ядре всенародного дионисийского действа. Но откуда произошла сама драма мистерий?

Несомненно во всяком случае, что она существовала сама по себе и была древнее трагического строя. Вероятно даже, что она восходит ко временам до–эллинским. Сооружения в форме ряда подымающихся над уровнем двора и пересекающихся под углом ступеней, — как бы широких сидений для зрителей, — найденные в критских дворцах Кносса и Феста, были истолкованы Эвансом810как остатки театров. Если это так, едва ли возможно предположить на минойской арене какое–либо иное зрелище, кроме священного действа, — быть может, пра–буколического, сосредоточенного на отдаче пленников в жертву быку и на преследовании и убиении бога–быка. У эллинов употребление священных личин и богослужебной миметики встречается в разных культах811, что сообщает им в большей или меньшей степени характер оргиастический. При ближайшем рассмотрении оно представляется отражением оргий Диониса, Артемиды и Деметры. К прадионисийскому кругу относится миметическое изображение рождества Зевсова на Крите812, этой, как мы уверены, родине священных действ (гл. VII, § 6); к Дионисову — различные переодевания (гл. VII, § 6). К циклу Артемиды — άρκτοι («медведицы») в Брауроне, выезд жрицы на оленях в Патрах; к циклу Деметры — обряд в аркадском Фенее813. Паллена, где жрица Аѳины рядится воинственной богиней, проникнута культом Диониса, как явствует из миѳа о его борьбе с девой Палленой814. В Эфесе Посейдону приданы Дионисовы черты (ср. гл.VII, § 2): отсюда обряд эфесских «быков» (ταύροι). Прадионисийский характер аѳинских буфоний показан в рассуждении о буколах. Два мальчика, совершающие очистительное омовение «нисходящего» в пещеру Трофония, зовутся «Гермиями»815: они вожди к подземному дионисийскому герою.

Тенедосская жертва Дионису двойного топора (гл. VIII, § 5) привлекает в этой связи особенное внимание обрядовой подробностью надетых на копыта тельца котурнов816: итак, употребление последних — чисто сакральная особенность подражательных богослужебных действ и усвоена трагедией из области мистической драмы817. Стола (στολή) — общее техническое обозначение одежды элевсинских жрецов и костюма трагических актеров во времена Эсхила818. Дельфийские Септерии, с их отроком–факелоносцем, изображающим Аполлона и поджигающим хижину, где таится Пиѳон (καλιά), восходят, как мы видели (гл. II, § 4), к прадионисийскому периоду Дельфов и были преобразованы орфиками; Пиѳонова «хижина» (καλιά) — уже трагическая σκηνή, каковою прямо и означает ее Страбон819.

В Коринѳе, любившем богослужебное искусство (срв. § 2, [с. 312, прим. с]), δρώμενα в память Меликерта, ипостаси Дионисовой820, и детей Медеиных имели характер мистического и энтусиастического плача821: здесь перед нами как бы скрещение трех сил, влиявших на трагедию, — священных действ, ѳреноса (§ 2) и, наконец, коринѳского диѳирамба, — что явно указывает на внутреннее родство всех трех. Аттические δρώμενα рода Ликомидов в деме Флии (гл. VIII, § 9, гл.IX, § 3) суть Дионисовы и древле–орфические действа822; они могли бы послужить одним из ранних импульсов развитию аттической драмы, если бы их можно было предполагать достаточно драматическими по форме и если бы они не сосредоточились исключительно на священной легенде; как бы то ни было, их нельзя не учитывать, как один из моментов воздействия мистерий на уже образующуюся трагедию. Наконец, сокровенные δρώμενα самого Элевсина, которым, как мы видели, трагедия обязана и новым строением хора, и гиератическим велелепием постановки, — плод синкретического соединения культа Деметры с культом Дионисовым: недаром старейшин аттические предания сочетают приход элевсинской богини–матери с пришествием в Аттику Диониса, и его мистическое почитание в Элевсине приобретает основоположное для эсотерической религии последнего значение в самобытном миѳотворчестве и обрядотворчестве вокруг имени Иакха, чей младенческий облик кажется другим аспектом орфического Загрея (гл. IX, § 5). Имена аѳинского Диониса–Мельпомена и музы Мельпомены, становящейся мало–помалу музой трагической, провозглашают установленную орфиками связь между орхестрой Аѳин и городом певца Эвмолпа — Элевсином (гл. IX, § 3). Само происхождение великого элевсинца Эсхила естественно обращает его гений к трагедии.

В итоге этих сопоставлений намечается вероятность, что корректив священной драмы, существенно изменивший в Аѳинах диѳирамбическое действо, имеет в свою очередь дионисийское происхождение. Маска и миметизм всегда от Диониса; и если маска мистерий облагородила личины народных действ, напечатлев на них свои возвышенные черты, это совершилось во имя Диониса и средствами того же Диониса. Идея же божественных страстей, лежащая в основе трагедии, была лишь углублена и действенность ее упрочена притоком новых энергий из той сферы, где эта идея в полноте своего содержания таилась и лелеялась, как в хранительном лоне.