Союз буколических и вакхических общин отчетливо напечатлелся на обряде Анѳестерий, Бракосочетание царицы с Дионисом, как проницательно замечает Курциус, носит характер «соседской свадьбы». Ленэон — святилище виноделов, Буколион — пастухов. Царь принадлежит волопасам, царица — Дионису. С тех пор об Икарии говорят, что убили его виноделы и пастухи вместе, — хотя очевидно, что пастухи вначале вовсе не знали Икария.

Буколы не могли сами по себе развить чисто дионисийской религии: мы не находим у них следов исконного женского оргиазма. Попытка доказать существование женских буколических ѳиасов, будто бы слывших под наименованием «коровьих» (βόες, CIG. 3604,) была неудачна: она основывалась на неверном объяснении простого упоминания о пожертвованных Аѳине стадах и пастухах в пергамской надписи, удовлетворительно истолкованной Френкелем в смысле, уничтожающем упомянутую конструкцию. Дионис–пастырь (βουκόλος) известен: он пасет диких быков (ποιμήν άγραύλων ταύρων), по словам орфического гимна; по Ѳеокриту, — «в горных долинах сам Вакх загоняет, прекрасный, телицу»542. Но нигде не встречаем мы коррелята: бог — бык, его служительницы — коровы. Когда Дионис бык, его служители — пастыри быка; когда он сам пастырь, его поклонники — стадо. Невозможным по существу предположенное соотношение между богом и мэнадами нам не кажется: элейские женщины призывают «достохвального быка», по–видимому, как чаемого супруга. Мималлоны — рогоносицы, как и Ио — корова. На Крите это представление намечено в миѳах об оргийном Зевсе–быке. Но у эллинов оно не принялось: женский оргиазм издавна прорыл себе отдельное, широкое русло; его формы настолько сложились, что уже не поддавались чуждым воздействиям, и религия триетерий не знает в своем круге Пасифаи. Показательно, что в трагедии Эврипида, несмотря на культовую связь Семелина чертога в Ѳивах с буколами, несмотря на богоявление самого Диониса в образе быка, несмотря на растерзание тельцов, вакханки остаются чуждыми буколической символике и неизменно являются охотничьей сворой Артемиды, хтоническими собаками ночных дебрей. Зато все мужское служение Дионису — и диѳирамб в частности — всецело покоится на оргиастическом культе быка, древнейшей форме буколической религии.

Буколы знали Зевса как бога–быка энтусиастических жертвоприношений. Мэнады знали Диониса как змия и божественного младенца, рождающегося из темных недр земных. Полнота Дионисовой религии — следствие соприкосновения этих двух культов, мужского и женского. Когда буколы Ѳив, — подобно Кадму и Тиресию в Эврипидовой трагедии, — приняли религию мэнад, Дионис родился в Ѳивах от Семелы543. Наличность трех религиозных фактов обусловила возникновение этого миѳа о рождестве Дионисовом: женский оргиазм, осознание Диониса как ипостаси сыновней и оргиастическое представление о боге–отце. Это последнее было отличительно для критской религии волопасов; женские же экстазы и откровение о младенце принесли мэнады. Неудивительно, что брачный чертог Семелы оказывается в ѳиванском священном участке буколов. Деревянный столп (στύλος) бога, упавший в Семелин чертог с молнией, о котором был оракул:] «столп ѳивянам да будет сам бог Дионис многорадный», — быть может, один из критских бетелей (веѳилей, срв. έμψυχοι λίθοι), — древнейший фетиш бога, — столп этот чудесно обвивается плющом горных высей544. Самый тирс есть как бы вещественный знак союза между буколами и мэнадами: пастушеское копье, покрытое лесной дикой зеленью.