В психологии энтусиастических страстных служений древние различали два момента: переживание душевного возбуждения и его успокоительное разрешение. В священной терминологии первое означалось словом «паѳос» (страстное состояние), второе — словом «каѳарсис» (очищение). Причастие страстям божественной или героической муки и смерти, как всякое прикосновение к сфере загробной, требовало в глазах эллина «очищения». И в то же время страстное служение было необходимо как первый акт освящающего, очистительного таинства. Таковы были таинства Диониса677.

Общая цель каѳартики (она же вместе и медицина, и мантика) — оздоровление души и тела посредством удаления из них элементов или качественно дурных и обращающихся в существе человека как зараза (μίασμα), или же вредных только количественно, и не субстанциально, а модально (πάθημα): элемент желательный сам по себе может опасно нарушать равновесие душевных сил, как чрезмерностью, так и неупорядоченностью своего присутствия и влияния; в этом случае древняя каѳартика стремилась сообщить данному элементу динамическое напряжение и искусно открывала ему пути естественной объективации возбужденных энергий678.

«Все очищения, как во врачебном искусстве, так и в мантике, — говорит Платон в диалоге “Кратил”, — преследуют одну цель: соделать чистыми и тело, и душу человека»679. Тот же философ, в диалоге «Фэдон», ссылаясь на мистерии, в которых очищения провозглашаются условием загробного блаженства680, называет правое разумение и основанную на нем добродетель «очищением» (κάθαρσις) всех земных стремлений, — они же в связи рассуждения, рассматриваются, очевидно, как «страсти» — πάθη681. В «Фэдре» Платон упоминает об очищениях (καθαρμοί και τελεταί), как о средстве освобождения от безумия болезненного, которое должно стать «правым безумием», иначе вдохновением божественным682, и — несколько выше — приравнивает очищение «освящению»683. Понятие очищения как медицины тела, несомненно, разработано было по преимуществу пиѳагорейством, отголоски которого слышны и у Платона684; но именно потому, что эта медицина была пиѳагорейская, необходимо допустить ее религиозный характер: этому второму принципу одинаково верен Платон.

Недуг телесный и, в особенности, душевный, будучи видом «страстей», снимался очищением. Преступник (поскольку μιαρός) должен был «очиститься», как недужный (παθητικός). Но, подобно недужному, нуждался в «очищении» и соучастник страстных служб. Энтусиазм, по Платону (Tim. 71 D), πάθος. Что же подлежало удалению из души служителя патетических культов путем очистительных действий, как его μίασμα? От чего должен был он очищаться? От присутствия в нем хтонической, хотя бы и благодатной, силы. Ее носитель не мог жить в свете солнечном, ни общаться со светлыми богами. Только когда круг его мистических претерпений замыкался очищением, восстановлялась связь его с государственным союзом отечества и с небесным городом олимпийских божеств.

Уподобление богу хтоническому (μίμησις πάθους), соединение с ним (συγγενέσθαι τω δαιμονίω)685—приятие его в себя (ένθουσιασμός) — вот содержание культового «паѳоса», священного претерпения божественных «страстей»686. Результат — полнота благодатного действия — «очищение», «каѳарсис»687.

«Паѳос» и «каѳарсис» неразделимы. Κάθαρσις —causa finalisπάθους; и вместе «каѳарсис» — критерий правоты и подлинности, «паѳоса». Оттого вакханки поют в трагедии Эврипида: «блажен, кто, взысканный богами, познал их таинства и освящает жизнь, соборуясь душой с общиной Диониса, славит его в горах боговдохновенными восторгами и делается причастником святых его очищений»688. Мы видим, что вся система каѳартики была выработана с единственной целью: примирить и привести в гармоническое, плодотворное взаимоотношение две несогласованных689веры, совместить в религиозном сознании и действии два несовместимых мира — мир подземный, с его животворящими силами и таинствами, и мир надземный, с его зиждительными началами закона и строя.

Ища ближе определить каѳарсис как состояние сознания, Платон в диалоге «Фэдон» приходит к следующему выводу, всецело зависящему, однако, от его метафизики и вместе, как он сам говорит, от некоего древнего предания (думаем, орфико–пиѳагорейского), но вовсе не определительному в смысле истолкования религиозноисторического явления, нас занимающего: каѳарсис, по Платону, — эманципация душевных сил от влияний телесных; чрез переживание каѳарсиса душа привыкает как бы «собираться» из всех частей человеческого состава в некое единство и в нем сосредоточиваться; она приобретает независимое бытие и сознание в себе самой и становится вольной от уз тела690.

Во всяком случае, завершительный и разрешительный момент энтусиастического паѳоса всегда, без сомнения, ощущался как восстановление единства в душе разделившейся, — удвоенной ли божественным вселением и одержанием, как учила религия, или в себе раздвоившейся раскрытием собственных дотоле бессознательных энергий. Спасающий целостность личности каѳарсис есть примирительное упразднение зияющей в душе диады, переживание которой породило в эллинстве экстатические безумия и трагические вдохновения691.

6.

По Платону, в его «Законах» (VI, 790 Е), таится в человеческой душе некое прирожденное ей оргийно–хаотическое начало, «грозное и безумное движение» (φοβερά καί μανική κίνησις), неистовые проявления которого могут быть только мятежны и разрушительны. Поэтому необходимо иное «движение», извне согласно влияющее на возбужденную душу и овладевающее тем извнутри рвущимся и слепо стихийным — так, чтобы оно, легко и радостно высвобождаясь, входило в гармонию мирового строя. Как матери не тишиной успокаивают младенцев, но мерным колебанием и мелодией их убаюкивают и, подобно целителям корибантиазма, словно флейтами зачаровывают (καταυλοΰσιν) волнение детской души началом танца и музой (χορεία και μούση), — так и законодатели, будучи воспитателями народа, должны не подавлять, но правильно упражнять присущую людям экстатическую энергию, чтобы излечить их от безумной исступленности (των έκφρόνων βακχείων). И тогда будет находить на них тишина, как затишье на море (ήσυχία καί γαλήνη), и — как пробужденные — они будут танцевать под звуки вакхических флейт с богами (μετά θεών), коим, прекрасно–священствуя (καλλιεροΰντες), при счастливых знамениях, принесут благодарственные жертвы своего веселого служения.

В этом психологическом анализе Платон, исходя из принципов, установленных врачевателями корибантиазма и ему подобных патологических состояний, характеризует дионисийское служение как душевное состояяние энтусиазма очистительного, т. е. разрешающегося в каѳарсис (хотя прямо о нем и не упоминает). В других местах он определяет одержание божеством («энтусиазм», ένθουσιασμός), как состояние страстное, «пассию», или «паѳос». «Не безумие ли любовь? — читаем в “Фэдре” (р. 265 А. В.). — Конечно, да! Безумие же бывает двух родов: одно проистекает от недугов человеческих, другое — от божественного изменения привычных и нормальных состояний души. И в этом последнем — в божественном одержании — мы различаем четыре вида: пророчественное вдохновение — от Аполлона; посвящения мистические (телестика) — от Диониса; поэтический восторг — от Муз; наконец, превосходнейшее из всех четырех священных безумий — безумие любви — от Афродиты и Эроса». Об охваченных присутствием и вселением бога философ говорит, что они становятся божественными и божество вместившими, вдохновляемые и одержимые его силой, — и тогда говорят они с великой действенностью многое и великое, сами не зная, что говорят692.

«Какую цель и смысл имели оргии Диониса? — пишет один почтенный русский исследователь693. — Ответ дает их конечный результат. То был экстаз. Древнейший смысл этого слова, как истолковывали сами древние, есть выхождение души из тела. Врач Гален определяет экстаз как όλιγοχρόνιος μανία [кратковременное безумие]. Но это безумие есть ίερομανία [священное безумие] — состояние, в котором душа непосредственно общается с богом. В этом состоянии человек находится под наитием божества, он есть ένθεος [бога вместивший], непосредственно соединяется с божеством и живет с ним и в нем. По определению Платона, люди в состоянии экстаза воспринимают в себя существо бога, поскольку возможно человеку общаться с ним. Схолиаст к Эврипиду дает такое определение: ένθεοι называются потерявшие разум под воздействием некоего видения, одержимые богом, который послал видение, и совершающие то, что подобает именно этому богу”. В экстазе человек выходит из своей ограниченности, для него нет времени и пространства (§ 5), он созерцает грядущее как настоящее».

Связь только что упомянутого в приведенной цитате текста из Платонова «Фэдра»694, — от которого зависит и схолиаст Эврипида, — такова. Служа различным божествам, люди испытывают овладение оными и в этом овладении невольно воспроизводят в своей жизни, чувствованиях и наружных оказательствах, в меру своих сил, все то, что составляет внутреннюю особенность и внешнее отличие овладевшего ими божества: явно происхождение этой мысли из наблюдения над страстным обрядом, объясняемым как «подражание» божественным страстям. Если в таком состоянии им случается испытать любовную страсть (πάθος), то любовь их бывает устремлена на человека, наиболее похожего на божественный образ, в них отпечатлевшийся, и тогда возлюбленный делается для них предметом обоготворения, кумиром их бога, его живым подобием. Усматривая в любимом черты своего божества, люди, — продолжает Платон, — «еще более его любят — и, если они из Зевса зачерпнули, как мэнады, плещут влагой на дущу любимого, творя его сколь возможно более подобным своему божеству». — В другом месте Платон говорит о поэтическом творчестве, что подобно корибантам, что, пляшут, потеряв сознание, и певцы, воодушевившись гармонией и ритмом, одержимы вдохновением и творят бессознательно: так мэнады, охваченные силой одержания, черпают из рек млеко и мед, а находясь в обычном сознании, — не могут695.

Физиологические объяснения вакхических состояний также не чужды древности. По Аристотелю, они зависят от «черной желчи» и «горячей» смеси (κράσις) органических соков; отчего и граничат с душевными болезнями умопомрачения и исступления. Безумие сивилл, мэнад и другие виды священного экстаза и одержания, напротив, не имеют в себе ничего болезненного, хотя проистекают из той же причины, которая порождает и исступление болезненное; ибо означенное смешение в этих случаях естественно: правильно протекает оно и находит себе нормальный исход696.