Маска, возлагаемая на лицо мужскими служителями Диониса и ненужная его служительницам, кажется особенностью островного культа с его мужским жертвенным обезглавлением и почитанием Дионисовых голов или личин, — поскольку речь идет о древнейшем времени и о маске человеческой484. Звериная же маска свойственна, напротив, культу Ѳракии и материковой Эллады. Родина диѳирамба представляется нам и родиной маскарада, или миметического действа в формах человеческих. Маска героическая развивается из гробовой; личина покойника, надетая на живого, делает его одержимым душой покойника. Употребление же гробовой маски при погребении было распространено в островном и побережном круге минойской культурой. «Кони» (силены) и «козлы» (сатиры), ѳракийская татуировка, вымазывание лица виноградными выжимками (τρυγοδαίμονες Аристофана, Nub. 296) или сажей (Plut. Cim. 1), рогатые мималлоны, мэнады — лани, лисицы, собаки и т. д. — вот чем, по–видимому, ограничивался первоначально материковый оргиастический маскарад. Прибавим уродливые демонические личины, подобные недавно найденным в Пелопоннесе в святилищах Артемиды485.

В островном круге начались δρώμενα. Дельфийское действо Септерий, с его отроком, изображающим Аполлона, мы склонны выводить из древнейшего критского на Дельфы влияния; ибо на Крите мы находим первые священные действа, как изображение рождества Зевсова или блуждания в Лабиринѳе: последнее, без сомнения, обусловило миѳ о Ѳесее и отроках, а не наоборот. Кипр, с его действами во имя Адониса, с его «родинами Ариадны», принадлежит той же островной культуре.

Отсюда развивается своеобразный религиозный обычай, едва угадываемый по полустертым следам. На одном саркофаге уже римской эпохи изображен юноша в венке из виноградных гроздий; надпись гласит:

Я наречен Сатурнином. Отец и милая матерь

С детства меня посвятили в живой кумир Диониса486.

Итак, посвящения по обету в «Дионисы», с соответствующим переодеванием и введением во храм посвящаемого отрока, который должен был в определенные праздники предстоять молящимся живой иконой бога, по–видимому, было обычной практикой позднего культа. Это напоминает обряды Сатурналий, ныне известные нам ближе по житию св. Дасия; наречение отрока Сатурнином, быть может, объясняется именно этой связью; она указывала бы на заморское, азиатское происхождение обычая.

Дионисийская религия открывала простор культу «живых икон», как впрочем, всякий оргиазм, до нашего хлыстовства включительно: ведь Дионисовы верные мистически все «вакхи». Уже Платон знает изречение, что «тирсоносцев много, но мало вакхов»487. Древнее происхождение этого наименования доказывают племенные имена ѳракийских поклонников Диониса (как сабы, бассары), произведенные от имени бога. В позднейших религиозных общинах «вакх», или «бакх», священный сан; иерархически выше его «архибакх»488. В надписи аѳинского Иобакхейона, содержащей устав орфического братства489, упоминаются сочлены, облеченные саном архибакха, Диониса, Коры, Палэмона, Афродиты, Протэвриома (по толкованию Маасса — Орфея). Временное обожествление оргиаста, испытывающего соединение с богом, им одержимого, — общая мистическая основа Дионисовой религии. Но, кажется, именно в островном круге, испытавшем восточные влияния, надлежит искать корней лишь впоследствии расцветшего и принесшего свои исторические плоды верования в повторные воплощения Диониса.

Несомненных воплощений бога можно было насчитать несколько; отсюда попытки установления их канона, не доведенные, однако, до завершения догматического. По словам Арнобия (adv. gentes, IV, 15), «ѳеологи утверждают, что Дионисов пять». Цицерон (de nat. deor. III, 23) напоминает, что Ампелий называет девять Дионисов, Диодор же сицилийский только трех; сам он придерживается канона пяти эпифаний. Первый Дионис, по Цицерону, рожден от Зевса и Персефоны (это — основной орфический миѳ); второй — от Нила (знакомая нам египтизация Дионисова культа); третий — от Кабира, основатель мистерий Сабазия (попытка ввести самоѳракийские мистерии и вместе ѳракийский культ в синкретическую форму Дионисовой религии); четвертый — от Зевса и Селены, патрон мистерий орфических (мистическая интерпретация Артемидина сопрестольничества); пятый — от Ниса и ѳионы (т. е. от Зевса, одождяющего землю, и Семелы), бог триетерий.

Принципиальное утверждение плюрализма воплощений открывало неограниченные исторические возможности таковых народной психике, воспитанной на идее человекообоготворения и формами оргиастического культа и представлениями культа героического, и религиозной практикой героизаций. С Александра македонского, зачатого от змия-Зевса македонской мэнадой490, царственные эпифании бога становятся частыми, поддержанные ѳеократической идеей египетской и восточной монархии491. Ближайшими после Александра «новыми Дионисами» (νέοι Διόνυσοι) были Птолемеи и Селевкиды. Рим взял из этого восточно–эллинистического верования столько, сколько ему было нужно для утверждения императорского культа. Но Дионис был не по нраву римлянам, и если Антоний «νέος Διόνυσος», то Август является Аполлоновой ипостасью; только в мессианском пророчестве Вергилия божественный младенец, долженствующий вернуть золотой век, представлен в дионисийском озарении.