Подобен Аеаманту и Танталу «пеласгийский» Ликаон, героическая ипостась Зевса–Ликея (Λύκαιος), учредитель его культа в Аркадии, царь–жрец, предлагающий в снедь своему богу плоть внука Аркада, рожденного от Зевса дочерью царя, Артемидиной служительницей, а потом медведицей, Каллисто. Аркад, как и Танталов Пелопс, чьей плоти отведали боги, оживлен (примысл эпохи, упразднившей человеческие жертвоприношения); Ликаон обернулся волком; стол же, на котором было предложено жертвенное яство, опрокинут разгневанным Зевсом, как опрокидывает, с проклятием на Плисеенидов, роковой стол обманутый родитель Ѳиест. Опрокидывание священных столов — оргиастический обряд, несомненно связанный с омофагией и составлявший мистическую часть богослужения дионисийских мэнад; рассказ о ѳиестовой трапезе у Эсхила — отражение миѳа о Ликаоне31. Подстрекательство к детоубийству приписывается первенцу Ликаона, Мэнолу, т. е. «исступленнному»(Mainolos),носителю дионисийского имени, подобно брату его, первенцу по версии Павсания, Никтиму (Νύκτιμος). Сближение Артемиды с Ликейским Зевсом через Каллисто также указывает на прадионисийскую природу последнего.

Основной тотемический мотив ликейского культа — преследование волками оленей. Оленями (έλαφοι) зовутся обреченные чужеземцы в храме Ликея, волками — жрецы. Эти, — повествует Павсаний (VIII, 2,5), — по первом вкушении человеческого мяса поистине обращались в волков; но если побеждали свой голод к такой снеди и не вкушали от нее девять полных лет, становились опять людьми. На то же аркадское предание ссылается однажды и Платон (Rp. 565 D). Перед нами обломки и воспоминания древнейших культов, из коих развились народные представления о ликанеропии, вера в вурдалачество. Сюда же относится упоминаемый Плинием (N. Н. VIII, 34) обычай в аркадском роде Анѳа выбирать по жребию одного из родичей в «волки»; сняв с себя прежние одежды и повесив их на дуб, он становился «волком», т. е., очевидно, опальным изгнанником, и должен был жить «с волками» девять лет32. Дионисийское имя Анеидов и обряд переодевания, — быть может, с принятием личины или других знаков и отличий волка, в роде наброшенной на голову волчьей шкуры с головой зверя, какую мы встречаем на иных античных изображениях, — характеризуют это религиозное установление как промежуточную, переходную форму между культами прадионисийского Ликея и Диониса. По–видимому, могущественное и страшное некогда прадионисийское жречество в пору отмены человеческих жертв было поставлено под угрозу опалы в случаях возврата к человекоубийственной ритуальной практике, причем опала могла условно распространяться и на целый жреческий род, как мы видели это на примере Аеамантидов.

Если волк-Ликаон есть низведенный на землю Зевс–Ликей, если волк Аеамант — Зевс–Лафистий, или, что то же, Дионис–Лафистий, то в лице Ликурга, лютого волка плотоядного (ώμηστής, λύκος ώμοφάγος), легко узнается еракийский пра-Дионис Омадий. На дионисийскую природу Ликурга указывает и его родство с миром растительным (он сын Дриады, и он же запутывается в виноградную лозу), и его двуострая секира33. Гомеровская сцена преследования Ликургом «кормилиц буйного Вакха»34—типическое для дионисийской легенды раздвоение Дионисова божества.

Подобным Πеηѳею очерчен был Ликург в «Эдонах» Эсхила. Младенец, которого вакх–пестун оспаривает у пестуний–вакханок (τιѳηναι), неистребим, хотя и делается несомненно, испытывая πάѳος, оргиастической жертвой своего яростного двойника или своих же мэнад: он растекается, например, стихией влаги. В версии миѳа у Диодора (V, 50), Диониса, впрочем, вовсе нет, а брат Ликурга, по имени Волопас — βούτης, преследует только кормилиц (τροφούς) бога; мэнады убегают на гору Дриос, во Фтиотиде, или же кидаются в море; Дионис карает преследователя безумием.