Надпись из Магнесии на Мэандре, начертанная (повидимому, заново) в I в. по Р. X., но говорящая о событиях более или менее отдаленной древности, приводит дельфийский оракул, в исполнение коего магнеты призвали из Ѳив мэнад, чтобы учредить в своем городе оргии Дионису по бэотийскому чину163. Вот наш перевод надписи:

В добрый час (αγαθή τύχη). Пританом был Акродем, сын Диотима. Народ магнетов вопросил бога о бывшем знамении: в сломленной ветром чинаре, ниже города, обретено изваяние Диониса; что знаменует сие народу, и что делать ему надлежит, дабы жить безбоязненно в вящем благоденствии? Священновопрошателями посланы в Дельфы: Гермонакт, сын Эпикрата, и Аристарх, сын Диодора. Бог изрек:

Вы, что в удел у Мэандровых струй улучили твердыню.

Нашей державы надежный оплот, о магнеты, пришли вы

Вещий из уст моих слышать глагол: Диониса явленье,

В полом расщепленном древе лежащего, юноши видом.

Что знаменует? Внемлите! Кремля воздвигая громаду.

Вы не радели владыке сложить пышнозданные домы.

Ныне, народ многомощный, восставь святилища богу:

Тирсы угодны ему и жреца непорочного жертвы.

Путь вам обратный лежит чрез угодия Ѳивы священной:

Там обретете мэнад из рода Кадмовой Ино.

Оргии жены дадут вам и чин благолепный служений,

И Дионисовы сонмы священнопоставят во граде.

Согласно божественному вещанию, чрез священновопрошателей приведены были из Ѳив три мэнады: Коско, Баубо и Ѳессала. И Коско собрала сонм (ѳиас) тех, что у чинары; Баубо же — сонм, что перед городом; Ѳессала же — сонм Катабатов (нисходящих). По смерти были они погребены городом. Прах Коско покоится в селении Коскобуне (холм Коско), Баубо — в Табарне, Ѳессалы — близ театра.

Эта надпись не только подтверждает известия о коллегиях мэнад и наблюдения о их насаждении центральной религиозной властью, т. е. дельфийским жречеством, в Спарте, Ахаие, Элиде164, но и проливает свет на традиционные нормы организации женских оргий. Мы видим, что не напрасно Эврипид в трагедии «Вакханки», изображая установление Дионисовой религии в Ѳивах, говорит о трех сонмах мэнад, предводимых тремя дочерьми Кадма, — что подтверждает и пользовавшийся другими источниками Ѳеокрит в своих «Ленах». Ѳиванская община служительниц Диониса, очевидно, представляла собою тройственный ѳиас; каждая из трех частей его приносила жертвы у отдельного алтаря и вела свой род от одной из трех древних основательниц оргий, сестер Семелы, впервые поставивших алтари Дионису в горах, — Агавы, Автонои, Ино. Четырнадцать аѳинских герэр приносят жертвы Дионису в Лимнах на четырнадцати разных алтарях. Алтарь поручался предпочтительно жрице из рода, ведущего свое происхождение от древней мэнады. Сколь неожиданным ни кажется на первый взгляд, что род ведется не от дионисийского героя, но от мэнады, однако должно признать, что в оргиастических общинах это было именно так. Слова оракула: «из рода Кадмовой Ино», — приобретают, с этой точки зрения, значение свидетельства первостепенной важности. Счет поколений по женской линии (какой мы находим в героических генеалогиях Гесиодовой школы) — в родовом преемстве именно женского жречества вообще небезызвестен165. Этот знаменательный остаток матриархата доказывает гинекократический строй культа богини, из коего проистекли женские оргии, более древний по своему происхождению, нежели почитание Диониса. Так,Оlеіаіминийского клана продолжали родовое преемство первых миниад166О Семахидах читаем у Стефана Византийца, что так звался «дем в Аттике, от Семаха, — у него же и дочерей его гостил Дионис; от них, т. е. от дочерей Семаховых, пошли жрицы Дионисовы»167. Дельфийские ѳиады древнее самого Дельфа, дружелюбно встретившего в своем царстве пришельца Аполлона, ибо они принадлежат к его божественной родословной. Мегарские мэнады ведут свой род от Полиида, Лакедемонские Левкиппиды от Левкиппа — чрез посредство дочерей названных героев, которые и являются в собственном смысле родоначальницами, так как генеалогический ряд продолжают μαινάδες άρχηγων. Таков наиболее важный для нашей ближайшей цели вывод из приведенной надписи.

Явление Диониса в древе можно назвать обычным; но дерево на этот раз не ель или смоковница, а платан, в котором поселяются божественные и героические души, как это показывает пример Елены. Топография трех учреждаемых ѳиасов также многозначительна. Первый, естественно, имеет своим средоточием место чудесного явления. Помещение другого находит себе ряд аналогий в святилищах Дионисаfuori le mura,перед городскими воротами. Одним из древнейших случаев такой локализации культа является «очаг» (έσχάρα) Элевѳерея в Академии: здесь Дионис почитается, пришлец и гость, на месте своего предварительного становья у городских стен. Он овладевает городом, как захожий герой; апоѳеоза ожидает его в кремле. Священный участок, отводимый емуintra pomoerium,вмещает его храм и театр. Этот последний — «святилище (ιερόν) Диониса», как гласит надпись при входе в театр — именно Магнесин на Мэандре (Inschr. V. Magn. 233). Золоченая скульптурная группа Диониса, окруженного мэнадами, стояла близ сикионского театра168. Общение между городским, театральным участком и пригородным, как мы видим это в Аѳинах и в том же Сикионе (Paus. II, 7, 5), поддерживается обрядом перенесения чтимых кумиров ночью при светочах. Поскольку Дионис является при этом «низводящим» своих поклонников с высот кремля за город и поклонники в ночном шествии «нисходят» с ним к его героическому, т. е. хтоническому, «очагу», Дионису театра свойственно наименование «вождя вниз» (καθηγεμών), а ѳиасу театра — наименование «нисходящих» (καταβάται); но оба имеют значение религиозно–символическое: под нисхождением за героем разумеется нисхождение в подземное царство, что и знаменуется ночным шествием со светочами, и перенесение кремлевого идола в низины равносильно погребению бога. Все покушения некоторых ученых отнять у трагедии характер мистерий Дионисовых рушатся при первом пристальном взгляде на сценические древности. Органическая связь мэнад с театром — другая улика его исконного назначения быть святилищем страдающего и умирающего бога.

Необходимо, однако, ограничить выше сказанное о священных родах нижеследующими соображениями. Когда речь идет о родовом преемстве священнослужения, часто слово «род» (γένος) должно понимать как искусственное соединение фиктивных родичей, как религиозный союз в сакрально–юридических формах рода, имя иsacraкоторого уже не могли прекратиться, однажды став элементом государственной религии, т. е. непременной частью принятого государством на все века состава гентильных культов. Так, культ Диониса «отеческого» в Мегаре мог и во дни Павсания быть во владении Полиидова рода, подобно тому как в Икарии он принадлежал роду Ίκαριεΐς, члены которого были как бы икарийцами по преимуществу и постольку противополагали себя остальному гражданству169. Таковым мог быть аѳинский род Бакхиадов, организованный в целях служения Дионису–Элевѳерей и празднования городских Великих Дионисий, — род, управляемый, по эпиграфическим данным, выборными архонтами170. Допущение чужих к родовым «оргиям», отправляемым «оргеонами», есть уже принятие в подчиненную категорию членов рода171, и первоначальное посвящение в мистерии могло быть, как думал А. Дитерих172, только формой усыновления173.

Вообще можно сказать, что дионисийское жречество более глубоко, чем другие эллинские, уходит корнями в родовой уклад. В самом деле, служение Дионису было соборным по преимуществу, что и выражается сакральным термином «оргий» (όργια). Ибо оргии суть богослужения, совершаемые совместно — и первоначально без жреца — всеми участниками, каковые поэтому равно все зовутся «вакхами» (βάκχοι) и «освященными» (όσιοι). Естественная же форма соборности, — поскольку речь идет не об исключающих присутствие мужчин женских радениях, — была непосредственно дана в союзе родичей. Только позднейшее время ослабило эту норму по отношению к мужскому жречеству. Но значение последнего, в противоположность древнейшему жречеству прадионисийских культов, в исторической Дионисовой религии было относительно не велико и большим быть не могло, так как не вытекало с необходимостью из ее внутренних основоположений174.