Народ знал на земле дикого охотника — Загрея, ловца душ, увлекаемых им в подземный мрак, — Актэона, истуканы которого связывались узами, — и другие лики и имена того же Сильного Ловчего, чья лютая свора растерзывает путника, застигнутого в горах призрачной охотой. «Это — владыка душ, Дионис, — подсказывали орфики, — его нужно благославлять. И Зевсов отрок, пожранный титанами, не кто иной, как тот же Сильный Ловчий, Загрей Дионис» (см. гл.I, § 7).

Прямо отожествить Диониса с «подземным Зевсом» (Ζευς καταχθόνιος — II., IX, 457) было нелегко, да притом и не нужно589. «Последний суд вершит над мертвыми другой Зевс, — тот, что в царстве Аида, — говорит Эсхил590, провозглашающий себя у Аристофана питомцем элевсинских таинств. — Деметра воспитала дух и разум мой; достоин я твоих мистерий»591. Но, как элевсинец, он имеет особенные, таинственные поводы различать подземного судию от его сыновнего лика — Диониса–Иакха. Зато Гераклит по–своему разрубает узел: «один и тот же бог — Аид и Дионис, его же во имя безумствуют и исступляются». И это отожествление отчеканено в общераспространенном орфическом стихе:

Вакх на земле живущим, в земле опочившим Аидон592.

Трудность упомянутого отожествления в религии экс–отерической проистекала из той чисто исторической причины, что подземный Зевс был, по своей сущности, пра-Дионис593, и новоявленный сын Зевсов не мог заменить своего же древнего двойника. Таинственный же смысл различения в кругу посвященных был более глубок: с древних времен мы находим в эллинской ѳеологии и мистике отчетливое признание ипостасности, т. е. утверждение нераздельности и неслиянности лиц божества, по существу единого; и элевсинский Дионис, младенец Иакх, должен был быть различаем от подземного Зевса, как ипостась сыновняя, коей единственно принадлежат атрибуты божественного рождения, смерти и воскресения. Но тайна Дионисова лика в подземном царстве, тайна Иакха, — осталась тайной для не посвященных в мистерии. Эсхил, посвященный или слывший таковым в Аѳинах, не отожествляет подземного Зевса с Дионисом: «Прости, Загрей, и ты, гостеприимный царь!» — говорит его Сисиф, уходя из подземного царства. Однако, тот же поэт называет Загрея то сыном Аида, то — в «Египтянах» — прямо Плутоном. Зевс, в ипостаси отца и в ипостаси сына, является в подземных обителях двуипостасно–единым Аидом–Загреем; но собственно Дионис мыслится в образе младенца Иакха594.

Вышеприведенный отрывок из филиппийской эпитафии дает две картины гадательной загробной участи усопшего отрока: или он юный Сатир (мужской коррелят нимфы–мэнады) в сонме посвященных служительниц (μύστιδες) Диониса, славящих бога на цветистом лугу; или, со светочами в руках, предводитель хора ночных мэнад влажной Нисы. В последнем образе ему приданы черты самого Диониса, единственного предводителя вдохновенных огненосиц; это отожествление с богом, в особенности за порогом гроба, есть постулат мистической религии «вакхов», цель которой — обожествление (апоѳеоза) человека. Сатиры же, в мирном общении с мэнадами, являются пестунами божественного младенца595: в первой картине Дионис мира загробного мыслится как младенец, лелеемый толпой своих мамок (τιθηναι) и пестунов (τιθηνοί).

Пребывание Диониса в сени смертной рассматривается как уже начавшееся рождение его в мир. Триетерический период оргий (празднование их однажды в двухлетие, по терминологии древнего календаря: «на третий год») знаменует, быть может, период вынашивания его во чреве подземной богиней: длительность этого периода воспроизводит мистически утроенный срок женской беременности. «Ѳиады» (парнасские мэнады, — первоначально, подобно амазонкам, служительницам Артемиды, оргиастический сонм единой Богини) совершают, «будя Ликнита» (т. е. младенца в сите–колыбели), в дельфийском месяце “Огненосиц”, соответствующем поре зимнего солнцеворота, магические действия родовспомогательницы Эйлиѳии (ипостаси Артемидиной), «вызывают» зачатого и питаемого в лоне Персефоны бога выйти на землю через двери рождения (θύραξε προιέναι), раскрывают заклинательными выкликаниями ложесна подземной богини. Оттого — черта чаровательного подражания событиям призываемым — они изображают баюкание ребенка, положенного, по обычаю древнейшего земледельческого быта, в сито для хлебного зерна (λίκνον).