Перенесение отдельных дионисийских черт на издревле прославленных страстями героев можно видеть на примере Ахилла. Дионисийский обряд переодевания отроков в женские одежды отразился одинаково в миѳе о пребывании Ахилла среди дочерей Ликомеда, и в миѳе об укрывательстве Аѳамантом и его женой, Ино, их воспитанника Диониса в девичьем наряде. Дионис помогает Ахиллу, — как впоследствии македонский Александр — «Ахилл» — подражает Дионису и признается его эпифанией (νέος Διόνυσος): по Киприям, Телеф, борясь против Ахилла, запутывается в виноградную лозу, подобно ѳракийскому преследователю Диониса, Ликургу268. Согласно второй песни о мертвых (младшей Νέκυια) в Одиссее пепел Ахилла смешан с Патрокловым в золотой урне, подаренной Ѳетиде Дионисом; по Диктису, Ахилл сам, умирая, завещает сложить в эту урну свой прах вместе с прахом Патрокла и Антилоха269. Ахилл, несомненно, один из древнейших (восходящих к эпохе до выселения эолийцев из Ѳессалии в Малую Азию) объектов героического плача иlaudationis funebris270на праотеческих курганах, откуда и возникла эпическая οϊμη. Ибо песнь о нем есть песнь о несравненной славе, незаслуженных бедствиях и роковой безвременной гибели народного любимца, богоравного смертного, преследуемого горем–злосчастием, потому что так написано ему на роду271. Не значит ли потому и имя его то же, что Пенѳей (άχος–πένθος)272? Как бы то ни было, религиозное сознание народа естественно искало сблизить, насколько возможно, этих ранних героев ѳреноса с обретенным после долгих поисков всеобщим богом страстей, «страдаюшим богом». В ином отношении к Дионису был счастливец Ѳесей; но его принадлежность местности, насыщенной влияниями прадионисийских и дионисийских культов, и исконная связь с Критом имеют последствием то, что в длинном ряде наиболее ярких выявлений своей религиозной сущности он оказывается не подобием только, а как бы непосредственной эпифанией Диониса: вот почему сын Эгея — юноша в женской одежде — побеждает Минотавра, добывает венец Амфитриты, сочетается с Ариадной, а потом с Фэдрой, нисходит в Аид, хоронит на своей земле изгнанников — великодушный гостеприимец, и прославляется Бакхилидом в диѳирамбах.

Как некие языческие святцы, проходит перед нами героическая «золотая легенда» эллинской древности, и в ее пестром многообразии неожиданно выступает основная однородность, почти схематизм. Религия Диониса как бога–героя и героя–прообраза налагает на нее общую печать. Позднейшие миѳообразования эту печать закономерно принимают. Так, выдержан в дионисийском стиле роман Панѳеи в Ксенофонтовой «Киропэдии»: верная жена слагает в порядке разрубленное тело мужа, рука которого, когда Кир пожимает ее, остается в его руке, — а потом закалывается на мужнином могильном кургане. Ѳесей в трагедии Сенеки также складывает вместе собранные части растерзанного Ипполита. В обоих случаях представлено обрядовое сложение дионисийски разорванного тела (διαμελισμός, σπαραγμός) «по составу его согласия» (κατά σύστασιν άρμονίας), что, как учили под египетским влиянием орфики и позднее герметики, служит условием возрождения (палингенесии) умершего.

Но наиболее, быть может, показательно проявилась упомянутая стилизация героической легенды по прототипу миѳа о Дионисе в греческой обработке чужеземного предания о Ромуле: эллины и героизировали, и обожествили римского героя–эпонима на свой лад. Ему приписаны и могила (τάφος), и страсти (πάθος), — притом последние в формеsparagmos.Правда, римляне вообще игнорировали эту чуждую им версию; однако, греческое представление о «похищении» (άφανισμός, άρπαγμός) на черных Ареевых конях лежит в основе Горациева образа:Quirinus equis Martis Acheronta fugit(Carm. III, 3, 13–15)273.