У Свиды778читаем об Арионе779, что он был «изобретателем трагического строя (мы разумеем: сделал этот род впервые искусством), и первый поставил хор (разумеем: прежние трагические хоры не были технически обучены и не “ставились” художником согласно его замыслу и изобретению), и завел диѳирамб (итак, сам, по–видимому, выступал запевалой своего драматического диѳирамба), и наименовал песнопения по хору (что значит, по нашему мнению: наименовал отдельные диѳирамбы разными именами во множественном числе, сообразно с тем, какой именно сонм представлял собою хор, как и впоследствииpluralis’ом по хору озаглавливались трагедии, комедии, действа Сатиров и диѳирамбы, — например, “Финикиянки”, “Персы”, “Хоэфоры”, “Осы”, “Всадники”, “Следопыты”, “Отроки”), и ввел Сатиров, говорящих размерной речью (т. е., на место прежнейcommedia dell’arteкозлов, ограничив или вовсе устранив их вольную импровизацию, — αύτοσχεδιάσματα Аристотеля, — дал твердый стихотворный текст для ролей Сатиров)».

Приведенное свидетельство зависит по существу от Геродота, по словам которого Арион, «первый из людей нам известных, создал диѳирамб (разумеем опять: возвел диѳирамбическое действо из обряда в художество), и наименовал (разумеем: отдельные диѳирамбы означил соответствующими наименованиями по хору), и обучал диѳирамбические хоры в Коринѳе»780, — но кажется истолкованием Геродотова текста на основании дополнительных сведений. Так, Геродот вовсе не упоминает о Сатирах, и сообщение об них у Свиды781, по–видимому, восходит к грамматической литературе перипатетиков, развивавших слова Аристотеля о действе Сатиров как о колыбели трагедии; мы видели выше (§ 2), что нет причин отвергать Аристотелево утверждение как априорное построение, не обоснованное историко–литературной традицией. Во всяком случае, оба разобранные известия нашли неожиданное, частичное, правда, но существенное подтверждение в виде парафразы из элегий Солона у византийского грамматика Иоанна Диакона, переходившей от одного компилятора к другому без проверки по оригиналу и все же сохранившей нам подлинное мнение величайшего авторитета той эпохи, когда аттическая трагедия только что зачиналась: «впервые трагическое действо ввел Арион из Меѳимны, как учит Солон в своих Элегиях»782. Поистине, нет уже никакого основания783отрицать вместе с Риджуэем784дорическое происхождение трагедии: признание такового отнюдь не ограничивает наших перспектив на ее отдаленное, до–пелопоннесское прошлое (срв. § 2), и только это признание, с другой стороны, удовлетворительно объясняет и условно–дорический (что неоспоримо) диалект хоровых частей аттической драмы, и упорное появление козлов-Сатиров на почве аттических Силенов — как в Эсхиловом фрагменте из сатировского действа о Промеѳее, так и в «Следопытах» Софокла.

Думая, с Крузиусом785, что приведенное свидетельство из словаря Свиды «относится все целиком к диѳирамбу», который рассматривается, в согласии с доктриной Аристотеля, как «первичная форма трагедии», и что упомянутый вначале «τραγικός τρόπος отвечает маске Сатиров» в конце приведенного сообщения, — мы не можем согласиться с Рейшем786, что оно распадается на три отдельные известия о трех различных нововведениях Ариона, а именно о создании: а) киклического диѳирамба; б) трагического действа и, наконец, в) драмы Сатиров. Ясно, что сначала говорится у Свиды о трагическом роде поэзии вообще, потом о хоре, в котором этот род осуществлялся (это Геродотовы τραγικοί χώροι, они же κύκλιοι, откуда и круглая, киклическая орхестра Дионисова театра), и вместе о запевале хора, зачинателя драматического движения (διθύραμβον άσαι), — далее, о разноименности Арионовых действ, — следовательно, о введении многообразных личин, в зависимости от содержания диѳирамбического лицедейства. Что же до Сатиров, заговоривших у Ариона размерно, можно условно допустить с Рейшем, что речь идет оsatyrikon dramaв ее начатках как о завершении ранее исполненного действа, но только как о завершении, непосредственно соединенном с самим действом, а не отделенном от него и не обособившемся, как впоследствии, даже по сюжету, от предшествующей ему трагедии. Страсти героя свершились; демонические спутники Дионисовы, обернувшиеся при изображении героической участи старцами или ключевыми нимфами, принимают свой обычный козлиный облик (das also war des Traumbilds Kern!787); наступает реакция безудержного веселья, сменяющего собою страстной плач; искони в эти мгновения начиналась пляска в звериных харях (§ 2): Арион мог художественно ее усовершенствовать. Возможно думать и о промежуточных вторжениях козлоногого сонма в плачевное действо, имевших в пелононнесской трагедии, быть может, характер коротких шутовских интерлюдий. Последующее развитие трагедии клонилось к приданию ей большей стройности, гармонии и торжественности; она заграждалась от юмора (γελοία λέξις) шалой ватаги, пока не наступал черед и для ее резвых игр.

То же исследование Рейша законно ограничивает мнение о неизменно ѳериоморфическом сонме Сатиров как единственном хоре героических действ. Оставляя в стороне уже выше затронутый вопрос, не была ли конская личина издревле преобладающей над козлиной, но, во всяком случае, исключая Силенов из пелопоннесских игрищ и не представляя себе «трагических хоров» Геродота иначе как хорами козлов, — мы, по отношению к Арионову диѳирамбу, считаем ценной мысль названного ученого, что под козлами (τράγοι) могли разуметься в эпоху и в круге Периандра члены религиозных общин, удержавших от исконного обряда звериное имя, как это известно о многих других религиозных общинах, но напоминаем, однако, что сохранение имени обычно сопровождается в этих случаях и сохранением обрядового маскарада. Несомненно, что тотемическая маска продолжала играть большую роль в культе, соответственно наименованию общины; но, в то же время, поскольку обряд был миметическим, естественно предположить, что личина могла меняться в связи изображаемого события, и только эта перемена делает возможной и понятной разноименность Арионовых действ. Если это так, то в ознаменованную именем Ариона эпоху мы находим в Пелопоннесе общины поклонников Дионисовых, посвятивших себя хоровым диѳирамбическим действам под названием «козлов», или Сатиров. Это были, следовательно, уже «ремесленники Дионисовы» или, точнее, действ Дионисовых, как позднее именовались актеры, — οί περί τόν Διόνυσον τεχνίται (как говорится: τά περί Διόνυσον πάθη), собственно — «хоревты вокруг Диониса», мыслимого в середине хороводного круга, — истинные родоначальники всех, όσοις έν τραγωδίαις ήν ό βίος, как называли себя в Геле, поvita Aeschyli,профессиональные исполнители Эсхиловых драм, образовавшие ѳиас Диониса и Муз и приносившие на могиле своего поэта героические жертвы (έναγίσματα). Аналогична община комической труппы некоего Анѳеи (Άνθέας — имя дионисийское и потому, быть может, принятое им в самой общине из побуждений религиозных788), о котором Филомнест789Родосский790сообщает, что он «всю жизнь служил Дионису, нося дионисийскую одежду, и содержал многих собратьев по вакхическому служению (πολλούς τρέφων συμβάκχους), водил ночью и днем комос, сочинял комедии, был корифеем фаллофорий».

Что Арион не был «изобретателем» диѳирамба, но только его первым художником и религиозным реформатором, говорит само предание, называющее его сыном Киклея (Κυκλεύς), т. е. преемником обрядовой традиции киклического хора, и ставящее его в зависимость от старейших школ лирики. Его личность как поэта и хороучителя имеет в наших глазах немногим большую историческую достоверность, чем личность Гомера: Арионом община дионисийских хоревтов называла своего героя–архегета (хотя и не эпонима–родоначальника, каковым был Гомер для Гомеридов). Миѳ об Арионе — разновидность миѳа о Дионисе — обличает его как героя Дионисова типа и именно сближает киѳарода из Меѳимны на Лесбосе, где и дионисийский Орфей почитался лирником с местным, островным, из моря возникающим Дионисом791, т. е. Дионисом двойного топора (гл. VII, § 3), диѳирамб же, как показано выше, именно священная песнь богу двойного топора. Но отданный морем Арион не обезглавлен, подобно Орфею и Дионису Меѳимны, головы которых выносит на берег морская волна, — как требовала бы логика миѳа: причина тому — перемена тотема, ибо в пелопоннесском диѳирамбе место быка занял козел. Отсюда явствует органическая связь Сатиров–козлов с Арионовым действом, и историческая достоверность известия о них, заподозренного как измышление теоретическое, окончательно подтверждена.

Поскольку прадионисийские героические действа, какими были действа сикионских хоров, еще стоят вне круга Дионисовой религии, они являются разновидностью хтонического культа: «отданные» Дионису, они приобретают в религиозном смысле очистительное значение и, следовательно, могут, как все диѳирамбы, исполняться в дни светлых праздников. Ибо Дионисова религия включает в свое содержание вместе и паѳос, и каѳарсис, и в этом ее главное отличие от религии чисто хтонической; будучи таковою лишь на половину, она сама себе довлеет и в очистительном корреляте, Аполлонова ли, или какого–либо иного из олимпийских культов, не нуждается (гл. X, § 9). В прадионисийских действах была представлена исключительно хтоническая сторона оргиазма; Дионис вошел в них так, как его эпифанией разрешается доведенный до полноты оргиастический энтусиазм. Религия Диониса вообще может быть определена как эпифания бога, явившего свой лик в ту пору, когда уже все эллинство было упоено энтусиазмом прадионисийских служений. Но это разоблачение было в то же время повсюду, где величание Диониса приобретало характер всенародного празднования, смягчением прежней сакральной действенности обряда в отношении патетическом и каѳартическом. Всенародный обряд, в отличие от замкнутых мистерий и женских нагорных оргий, клонился к художеству. И Арионовы диѳирамбические действа были, несомненно, в большей мере искусством, нежели богослужением. Прежний энтусиастический исполнитель обряда становится на этой ступени лицедеем; но и лицедей — «ремесленник Диониса». Рождающаяся трагедия отныне свободная игра, — но игра, сохраняющая определенные обрядовые черты и остающаяся верной своему исконному назначению — быть неотменной частью праздничного прославления бога страстей, бога–героя792.