Дальнейшей особенностью островного культа являются символы, выражающие власть Диониса над морем. В этом круге представлений зооморфическим начертанием бога служит рыба или дельфин. Дельфины, путеводившие, по гимну к Аполлону Ливийскому, корабль критян в Дельфы для устроения Аполлонова святилища, были отданы тому, чей приход упредил Дионисово рождение, из сокровищницы символов критского прадионисийства. Впрочем, дельфин не всецело стал достоянием Аполлона–Дельфиния: Дионисовы права на него были неоспоримы вследствие исконной связи его с диѳирамбом. В гомерическом проэмии, отражающем островной Дионисов культ, бог превращает своих ворогов, тирренских корабельщиков, в дельфинов; по закону дионисийского отожествления, супостат оргиастического бога — его двойник: итак, дельфин — сам Дионис.

Миѳ о тирренских корабельщиках пластически изображен на ротунде Лисикратова хорегического памятника. Что на такого рода сооружении представлен дионисийский миѳ, — естественно; но почему именно этот, а не иной? Конечно, не только вследствие технического удобства его рельефной трактовки по длинной ленте фриза. С идеей хора непосредственно связывался образ любящих музыку и, в частности, флейты (φιλωδοί τε και φίλαυλοι, Ael. II, 15) дельфинов, — поверие же об их любви к мелодиям флейт есть уже свидетельство их изначальной тотемической принадлежности культовому кругу диѳирамба, — ассоциировался, далее, дионисийский лик спасенного дельфинами певца Ариона, сына Киклеева (от κύκλιος χορός), учредителя диѳирамбических хоров. Сказания же о тирренских пиратах и об Арионе суть разновидности одного дионисийского миѳа, как и лесбийская легенда об Энале (’Έναλος). Нет основания объяснять выбор миѳа намеком на дионисийскую ѳеорию «священного корабля», так как именно мотив корабля не выдвинут скульптором. Причина, конечно, в том, что дельфин столь же знаменует диѳирамб, сколь бык и секира. Оттого в проэмии, исполняемом на диѳирамбическом празднике, рапсод поет о дельфинах; оттого и Арион спасен дельфинами; оттого дельфины оказываются любителями флейт; оттого истолкователи Симонидовой загадки (§ 1, прим. 3) думают о диѳирамбе, видя сочетание двойной секиры с Арионовыми козлом и дельфином437.

Замечательно, что редкие упоминания о Дионисе у Гомера, кроме одного, безразличного438, приводят его божество в связь с морем или через Ѳетиду, или через Ариадну. Свидетельство об Ариадне в первой песни о мертвых (Odyss. XI, 325) имеет своим источником, очевидно, легенды Наксоса. Что до Ѳетиды, на лоно которой бог спасается от преследователя Ликурга, по рассказу Диомеда в VI песни Илиады, и которая, согласно второй песни о мертвых в Одиссее (XXIV, 74), дает для хранения в нем праха Ахиллова золотой сосуд, подаренный ей Дионисом, — она являет в этой связи не тот первоначальный свой облик, который, как мать Ахилла, имела встарь на своей ѳессалийской родине, но иной, позднейший, какой приобрела под влиянием островного и побережного Дионисова культа. Мало–помалу обратилась она при его воздействии в некую мэнаду морей439, подобно другим морским богиням, как Ино–Левкоѳея, критская Диктинна, Нереиды440и Амфитрита441, сближение коих с Дионисом было облегчено тем, что самому Посейдону с его подчиненными ипостасями, каковы Главк или Протей, были усвоены многие Дионисовы черты и между обоими богами установлено было некоторое культовое общение442. В результате проекции Дионисова островного культа на морскую стихию все многоликое миѳологическое население последней образовало, можно сказать, один роскошно–оживленный дионисийский ѳиас. Эти обстоятельства заставляют предполагать относительную древность дионисийских интерполяций в своде Гомера443: они обязаны своим возникновением не религиозной тенденции Ономакрита и других правщиков Писистратовой комиссии, но представшей Гомеридам необходимости считаться с наличностью Дионисова культа, каким он сложился преимущественно на островах.

Итак, характеристика Диониса как божества, своим могуществом и одушевлением проникающего не только земную природу, но и морскую стихию, принадлежит к основным представлениям островного культа. Бог–бык Диѳирамб и бог, увенчанный виноградным гроздием, есть тем самым и морской Дионис, — что, не исключая принципиальной возможности наименования Диониса «морским» (например, πελάγιος), как он призывался под именами «ночного», «плющевого» и т. д., в то же время должно было скорее служить препятствием обособленному его почитанию, как Диониса — «Пелагия». Нам не кажется, по крайней мере, чтобы Э. Маассу удалось доказать последнее444. Такие памятники, как магнетская (из Эвримен сев. Ѳессалии) монета, на одной стороне которой изображена голова юного Диониса, а на другой виноградная лоза с кратэром и дельфином, указывают именно на слитность представления о морском владычестве Диониса с другими атрибутами его божества. Примером тому, как специфическое отношение Диониса к морю выделяется в обособленные лики миѳа и культовые формы, — может служить анѳедонский культ Главка, процветавший в Анѳедоне рядом с культом Диониса: морской демон дионисийской природы, согласно общему закону, коему подлежат Дионисовы ипостаси, обращается, при непосредственном столкновении со своим прообразом, в двойника–противника445.

Пагасский Дионис почитался, однако, под наименованием Пелагия: вот все, что возможно почерпнуть из аргументации Маасса, даже при предположении ее безошибочности. Существо же этого Пелагия, покровителя рыбаков, сказывается в том, что он был богом двойного топора: этим ознаменована вся полнота содержания островного дионисийского культа, и особенность местного культового наименования утрачивает свое принципиальное значение. Но носил ли действительно Дионис в указанной местности это малосодержательное имя? Дело идет о цитате из Ѳеопомпа (FHG, I, р. 339) в схолиях Викторина к Илиаде (XXIV, 428, р. 624 Bekker), где говорится, что, когда Александр Ферейский утонул в море, Дионис чрез посредство одного рыбака, которому он явился во сне, вернул кости Александра его семье для погребения; совершилось же это чудо потому, что Александр особенно чтил «пагасийского Диониса, которого звали Πέλεκος». Вместо последнего — без сомнения, ошибочно начертанного — слова естественно читать просто Πέλεκυς, т. е. топор446. Этот Дионис был Дионис–Топор, как был и Дионис–Бык или Козел, или Столп, или Плющ, или Грозд, или Тирс. Но в превосходномcodex Townleianusесть разночтение: πελάγιος, т. е. морской, что и служит главной опорой теории Маасса. Однако, беспристрастному критику ясно, что удобное чтение «морской» потому и удобно, что оно по смыслу не вносит в сообщаемое ничего нового и может быть почерпнуто из содержания и связи самого повествования: морской бог отдал тело своего служителя, который утонул в его стихии; текст цитаты в знаменитой рукописи являет следы рационалистической эмендации. Напротив, легкое искажение в начертании πέλεκυς, показывающее, что смысл сообщаемого Ѳеопомпом был непонятен переписчику, заставляет нас с доверием относиться к представленному им рукописному преданию, ибо оно вносит новую и неожиданную черту: отношение бога к топору. Если бы это отношение не находило фактических подтверждений в данном частном случае и мы принуждены были бы его истолковывать из общих соображений о связи Диониса с символом топора, то выбор разночтения мог бы оставаться проблематическим; но монеты Александра Ферейского с изображениями топора не оставляют сомнения в том, каков был тот Дионис, которого, по словам Ѳеопомпа, он ревностно чтил. И вместо установления лишней разновидности культа мы почерпаем из разобранного свидельства новое подтверждение того общего наблюдения, что островной Дионис, бог двуострой секиры, быка и диѳирамба, есть вместе бог морской, бог дельфинов и рыбачьих сетей447, плавающий на корабле448или, как истинный владыка стихии влажной, шествующий по водам449.