В Аттике можно было бы предполагать самостоятельное развитие трагедии из областных особенностей религиозного быта, подобно тому как младшая сестра ее по отцу Дионису — Комедия — была самородным произрастанием аттической почвы, — образованием более поздним, сравнительно с однородными в других эллинских землях, и все же от них независимым.

В самом деле, на родине старейшего аттического трагика, Ѳеспида, в деме Икарии, дионисийские страсти местного героя–эпонима могли быть искони предметом плачевных действ, подобных сикионским и обусловивших, быть может, сохранение и дальнейший рост легенды о винодателе–страстотерпце Икарии; ибо предание обогащалось извне привносимыми чертами — блуждающей в поисках отцовского тела дочери, ее самоубийства, звездной собаки Майры. Во всяком случае, пляска вокруг козла (гл. VI, § 5) показательна как признак оргиастического ѳреноса (§ 2, прим. 4). Если это так, первоначальный асколиазм должен быть истолкован как веселое завершение горестного обряда, и недаром виноградари (потомки убийц Икария, грубых пастухов и земледелов, обезумевших от божественного Икариева дара), с лицами, вымазанными красным суслом и гущей виноградных выжимок (τρύξ), получили прозвище: «мазаных демонов», τρυγοδαίμονες (стр. 129): селяне (άγροΐκοι) быта и легенды были поняты, следовательно, как демоны растительности, и составили коррелят пелопоннесским Сатирам, которые в поминальных действах также были, по–видимому, проекцией в миѳ празднующих сельчан в козьих шкурах (§ 2). Отнюдь не исключается при этом и возможность именно козловидного обличия икарийских демонов, так как пляшущие вокруг козла естестенно изображают в обряде козлов, и козел, как награда, ожидающая победителя в играх, приобретает обрядовый смысл только как племенной тотем. Из чего следовало бы, что имя τρυγοδαίμονες с производным τρυγωδία (шутливое означение комедии как веселогоpendantк трагедии) — не более чем каламбурное изменение первоначального τραγοδαίμονες (что значило бы прямо: Сатиры–козлы) и даже, быть может, уже τραγωδία. Итак, в аттической Икарии мы находим, по–видимому, исстари соединенными именно те элементы, которые в Пелопоннесе оказались необходимыми и вместе достаточными для возникновения до-Арионова «трагического строя». В этом смысле и в этих пределах можно оправдать античное мнение, приписывавшее обретение трагедии икарийским виноделам804.

Но если пресловутую «повозку» Ѳеспида, которую Гораций представляет себе наполненной актерами–певцами в виде упомянутых τρυγοδαίμονες805, надлежит отвергнуть, так как это позднее и искаженное представление несомненно проистекло из ошибочного толкования известий о действительной корабельной колеснице Великих Дионисий, на которой стоит бог, окруженный Сатирами, как он изображен на болонской вазе806, — то уже потому, что этот корабль,carrus navalis,давший имя позднейшему «карнавалу», есть, как справедливо замечает во введении к своему «Софоклу» Ѳ.Ф. Зелинский, явное «воспоминание о приезде Диониса морем в страну, в которой он хочет основать свой культ», нельзя видеть в трагедии Ѳеспида усовершенствование отечественного обряда, сохранившего память о Дионисе как о горном страннике, научившем горцев виноделию, а не как о заморском госте и мореплавателе. Итак, не относится ли Ѳеспид к обычаям своих икарийских родичей приблизизительно так, как Арион к исконным «трагическим хорам» Пелопоннеса? Но если для Ариона новым элементом, коим он их оплодотворяет, был островной диѳирамб, для Ѳеспида таковым является диѳирамб, уже опосредствованный Коринѳом: Арионово преобразование кажется упредившим самопроизвольное развитие аттической трагедии. «Находился ли он под влиянием Ариона? — говорит Ѳ.Ф. Зелинский о Ѳеспиде. — Повидимому, да, коль скоро он ставил трагедию». В самом деле, как самобытное происхождение комедии в Аттике ознаменовано и самобытным аттическим наименованием нового вида поэзии — χομωδία, так имя τραγικόν δράμα свидетельствует о старшинстве Пелопоннеса. Тяжбу решит Солон: της τραγωδίας πρώτον δράμα Άρίων είσήγαγεν (§ 3).