Прадионисийские человекоубийственные культы привнесли в историческую религию Диониса необходимый ей элемент: многообразно представленный в ликах миѳа единый тип свирепого Дионисова двойника–преследователя, жреца–исполнителя оргиастической жертвы. Тип этот одинаково дан был и обрядовой действительностью, и миѳологическим преданием. В последнем герои–жрецы–преследователи суть очеловеченные ипостаси пра-Диониса Омадия.

Раздвоение божества на лики жреческий и жертвенный и отожествление жертвы с божеством, коему она приносится, было исконным и отличительным достоянием прадионисийских культов. Бог–бык был вместе бог–топор на Крите и во всем островном царстве древнейшего диѳирамба. Оргиастическое божество ѳракийских и фригийских культов всегда двойственно, причем стремление определить его как две раздельные сущности встречается с невозможностью провести это разделение — отнять у страдальной ипостаси ее грозную, губительную силу и лишить свирепого бога страстной участи. Но в общем можно заметить, что утверждение исторической религии Диониса, совпадая с заменой мистически–реальных, т. е. человеческих, жертв фиктивно–реальными, символическими (ибо зооморфизм уже обратился в символизм) жертвоприношениями животных, способствовало торжеству кроткого лика в двуликом Дионисовом божестве, — что и сделало его, по выражению Липперта, «пасхой эллинов», — и выделению жестокого, губительного начала в дионисийские ипостаси героев–преследователей.

Характерным примером может служить митиленская легенда о Дионисовом (как это явствует из самого имени) жреце Макарее35. «Кроткий на вид, духом же лютый» (Aelian. V. h. XIII, 2) и «лев» (по Диодору), Макарей убивает тирсом жену, казня ее за убийство старшего сына.

Умертвила же она старшего сына за то, что тот убил брата отцовским жреческим оружием (σφαγίς), подражая священнослужению отца, и сжег тело отрока на алтаре Дионисовом в пору празднования триетерий. Так покарал Макарея Дионис за коварное злодеяние, некогда им совершенное над одним чужеземцем в самом святилище (άνάκτορον). Тем не менее, Макарей был чтим народом и, когда умер, по Дионисову повелению погребен на счет города36. Прагматизм легенды поздний, но в основных чертах она сложилась по упразднении человеческих жертв и отразила черты религиозного быта предшествующей эпохи. Макарей слыл основателем храма растительного Диониса–Брисея. Новое исследование правильно усмотрело в нем «божественное существо, служившее объектом культа в культовом цикле митиленского Диониса»37. В нем типически ипостазировано божество Диониса, как необоримая свирепая сила и львиная ярость (δύναμις, άλκή, λέων, όργή). Вакханки в трагедии Эврипида (ст. 1017) приглашают Диониса явиться в образе «пламенеющего льва» (πυριφλέγων λέων). Но в то же время Макарей рассматривается уже не как Дионис, а в противоположении ему и его кроткому, святому закону: это позднейшая, смягченная форма оргиастической религии. Макарей — первоначально прадионисийский оргиастический бог, потом грозный и вместе страдальческий герой, коему приносятся жертвы на его гробнице, наконец —quasi–историческоелицо, о котором рассказываются тенденциозные вымыслы (ограбление чужеземца), долженствующие утвердить религиозно–просветительную и гуманную мораль нового века (μάκρας).

Содержание же легенды, этого религиозно–исторического палимпсеста, отчетливо выступает во всех подробностях. С одной стороны, мы находим в ней картину прадионисийского жречества: убиение чужеземцев в святилище, т. е. в жертву богу, принесение в жертву детей и, наконец, родовую наследственность жречества. С другой стороны, перед нами женский триетерический оргиазм с его детоубийством и убийственным преследованием женщин мужскими участниками культа, подобным сохранившемуся до поздних времен в Орхомене преследованию миниад, именуемых Όλεΐαι. Это два разные культа: мужской, прадионисийский, и женский, до обретения Дионисова имени посвященный богине Ночи и безыменному Дионису. Первому соответствует жреческая «сфагида»38, под которой, в данном случае, едва ли не разумеется двуострая секира; второму — тирс. Оба человекоубийственные культа слиты в единую Дионисову религию. По–видимому, первый культ — островной, с Крита пришедший, в минойском предании коренящийся культ двойного топора и быка-Диеирамба; он же искони был морским и растительным, в частности — культом винограда39. Второй — материковый, горный, триетерический, знаменуемый символами–тотемами тирса, плюща и змеи, культ парнасских мэнад, — по своему происхождению, вероятно, ѳракийский. Соединение первого с женским оргиазмом второго дает окончательную форму40религии Дионисовой.

Каѳартическое, т. е. очистительное, освободительное, целительное разрешение оргиастических преследований по обретении Дионисова имени ясно ознаменовано в миѳе о Мелампе (Меламподе), которого Геродот считает первоучителем религии Дионисовой и установителем ее обрядов41. Пилосский прорицатель Мелами, «черноногий» сын ѳессалийского Амиѳаона, обязанный дружбе змей своим могуществом ведуна, знахаря и очистителя, вещий дар свой получил, конечно, не от Аполлона, с которым был сближен только позднее, когда дельфийский бог овладел всей областью мантики, каѳартики и медицины, — но из недр земли и принадлежит, по особенностям своего миѳа и своей генеалогии, к ликам сферы хтонической. Другом змей стал он потому, что первоначально сам был змием: чернота ног, означенная в его имени, говорит на символическом языке древнейшего миѳа о том, что нижняя половина его тела оставалась как бы погруженной в подземное царство, что его человеческое туловище кончалось, как у Эрихѳония, змеиным хвостом. И самое сближение с Аполлоном — того, кто выступает пророком Дионисовым, свидетельствует, что Мелами, по корням своим, прадионисийский демон–вещун, подобный Пиѳону и застигнутый распространением религии пиѳийского Аполлона раньше, чем сформировалась религия Дионисова42. Как ипостась Диониса–Аида, Мелами оказывается узником, заключенным на год в источенную червями деревянную темницу — домовину43. Как та же ипостась, является он, далее, основателем фаллагогий, посвященных, как это твердо знает Гераклит, Дионису–Аиду44. Меламп жив в памяти миѳа как возродитель мужского чадородия и устроитель экстатических плясок, в особенности же как организатор женского оргиазма и учитель здравого экстаза, неупорядоченность коего дотоле порождала разнообразные недуги и извращения. Упорядочение сферы женских исступлений обусловливает общение Мелампа с Дионисовой и пра-Дионисовой сопрестольницей Артемидой, — или им обусловлено. В миѳе о Мелампе еще слышны отголоски человеческих жертвоприношений, именно женских (гибель Пройтиды Ифинои во время каѳартического преследования, гибель женщин под развалинами обрушившейся темницы) и отроческих (повесть о ноже Филакса, отца Ификлова), при отмене коих выпитие крови было замещено питьем вина (ржавчина от ножа дается Ификлу с вином, как волшебное лекарство, φάρμακον).

По изображению на одной краснофигурной вазе45, Меламп, облеченный в пестрый хитон, противопоставлен, как пожилой муж, Дионису–юноше, одетому в такой же хитон, повязанному митрой и держащему в руке вакхический канѳарос с вином, подле кумира Артемиды–Лусии; у подножья кумира расположились исцеленные Пройтиды, между тем как заклятая Лисса, богиня безумия, владевшая прежде дочерьми Пройта, с искаженным лицом, прячется за колонну с треножником; поодаль сидит Силен; на стене святилища висят рельефные ex voto, изображающие бешеную пляску сатиров, — намек на введенные Мелампом мужские пляски; в руках у одной Пройтиды и Диониса раскидистые ветви, у Мелампа и Силена — тирсы, так что стан преследуемых (женский) охарактеризован ветвями, а стан преследователей (мужской) тирсами, которым соответствует копье46в руке исцелительницы Артемиды, — причем выдвинуто религиозное тожество обоих примирившихся, разоружившихся станов. Перед нами выдержанный в символах миѳа исторический рассказ об укрощении обособленного и замкнутого женского оргиазма прадионисийской эпохи новым заветом религии Дионисовой.