Изначальный женский культ парнасских ѳиад и киѳеронских мэнад был оргиастическим и человекоубийственным служением той же подземной богине Ночи (Νύξ), которя чтилась и в бэотийских Ѳеспиях, как один из аспектов Матери–Земли, Геи. Впрочем, имя этого женского божества в Дельфах едва ли возможно с точностью установить, — божество Στύξ не было от него по существу различно; к тому же самая природа его требовала или полного безмолвия о нем, или эвфемизмов (как, например, Εύφρόνη). Этому культу свойственны были экстатическое пророчествование, ночные радения и почитание змеи; отсюда с незапамятных времен существовало в нем, конечно, и представление о Пиѳоне. Но от иерогамического змия родится на оргиях ѳиад (ликнофориях) младенец. По обретении человекоподобного оргиастического бога служительницы Ночи становятся вакхическими мэнадами, и Пиѳон разоблачается ими как Дионис.

По схолиасту Пиндара80, Дионис раньше Аполлона пришел в Дельфы как провещатель (πρωτόμαντις) Ночи: через него прорицает богиня Νύξ (или Στύξ, ср. § 1, [с. 37, прим. а]), как после него через Пиѳона — богиня Ѳемида. Отсюда первые памятные преданию мэнады в Дельфах: Μέλαινα и Θυία — «Черная» и «Обуянная». Последняя знаменует уже пришествие Диониса; первая, более древняя, чем Дионис, представляет исконный культ темной богини81. Сама сила прорицательная принадлежит по–прежнему Ночи; «провещатель» — только голос и глагол ея, язык изрекающий (έρμηνεύς). Здесь Аполлон по праву становится на первое место: все изреченное и изрекаемое в его власти более, чем во власти Диониса, который сам слишком глубоко погружен в ночь. Правда, с развитием чисто аполлонийской идеи это представление вытесняется другим, ближе отвечающим природе и достоинству бога–сына: ему невместно быть только устами Земли или голосом Ночи, он — слово отчее. Так, Алкеев гимн, пересказанный Гимерием, изображает его посланником Зевсовым к эллинам, провозгласителем непреложных Зевсовых уставов, и, по словам Эсхиловой Пиѳии (Eum. 19), —

Вступил четвертым Локсий во святилище.

Пророком Зевса: отчее вещает сын.

По новой концепции, Пиѳией овладевает Аполлон уже как начало самобытно–действенное: она говорит то, что внушает ей он, а не божество темных недр. Борьба с древним Пиѳоном понимается, с этой точки зрения, как предоление «хаоса» «логосом». Но последовательное проведение этого принципа было невозможно в пределах эллинской религии: он противоречил ее коренным историческим основоположениям.

После экстатических восклицаний Эсхиловой Кассандры (в трагедии «Агамемнон»), кажущихся хору аргивских старейшин бессвязными и непонятными, наступает внезапно мгновение, когда пророческая речь, по словам самой пророчицы, сбрасывает с себя покрывало, под которым она таилась, как невеста, и называет вещи и события их именами, определительно, без загадочных намеков и иносказаний: это аполлонийский момент в мантике. Пиѳия — προφήτις осталась в своей глубочайшей и непокорной, недоступной Аполлону сущности голосом Ночи, но подле нее стали жрецы ясного Провещателя, толмачи и истолкователи — ύποφήται. Подчинение исступленной вещуньи Аполлону было насильственным: Кассандра, к которой он воспылал страстной любовью, обманывает Локсия посулом женских ласк и не держит обета; за что бог, прежде всего, карает ее тем, что никто не верит ее прадивым вещаниям, — хотя, по изображению Эсхила, самый дар вещания был даром любви влюбленного бога, — а потом приводит ее к плахе, во исполнение неизбежных — однако, именно для дионисийской героини — «страстей» (πάθη). Внутренние противоречия исторического предания поэт преобразил в роковые противоречия трагической участи. То же отношение к Аполлону сквозит и в других миѳах.

Пиѳия, по Пиндару (Pyth. VI, 106), дельфийская «пчела» (μέλισσα), и «пчелы» строят в Дельфах Аполлону чудесный храм, который он переносит к Гипербореям (Paus. X 5, 9); но «пчелами» экстатические женщины могли именоваться только в качестве служительниц Диониса или Артемиды.SibyllaВергилия, насильственно —stimulis82—принуждаемая Фебом пророчествовать — кумекая (отожествленная с эриѳрейской) сивилла Меланкрэра, — девственная, т. е. не отдавшаяся Аполлону мэнада, как о том свидетельствует и ее мрачное имя, и ее «подземный чертог» (θάλαμος κατάγειος). Ликофрон называет метафорически Кассандру «кларийской, т. е. Аполлоновой мэнадой (Μιμαλλόνες) и устами Меланкрэры»83. Очевидно, последняя приурочена к Аполлонову культу только после того, как Аполлон овладел всей мантикой. Сказание об аполлинийской пророчице Орфе (’Όρφ(ν)η), имя из круга ночи), на которую Дионис навел свое безумие84, также обличает исконнодионисийскую природу женского вещания «от [имени] Аполлона» (έξ Άπόλλονος κατοχή).

Это Аполлоново овладение достоянием Дионисовым сказалось и в миѳе о Дафне85. Дафна, дочь Земли, исконной обладательницы дельфийского оракула86, которая посвящает ее в προμάντις87, — душа пророчественного лавра, могущего причинять и безумие88. Ее природа горной нимфы, вдохновляемой вещей мудростью матери, и ее бегство от преследующего Феба также указывает на принадлежность ее дионисийскому кругу. Пелопоннесская версия миѳа89выдает нечто большее: первоначально некий преследователь лесной охотницы претерпевает «страсти», став жертвой дев, подруг ее: другими словами, первоначально влюблен в нее не Аполлон, а Дионис. Дионисийское (Актэоново) существо преследователя окончательно обнаруживается переодеванием его в женские одежды (он хочет овладеть дубравной нимфой, охотясь в сонме ее сверстниц, для чего отпускает себе и длинные волосы) и убиением его ножами и копьями. Участие Аполлона в обличении переряженного Левкиппа — черта, придуманная для установления связи между дионисийским и аполлонийским миѳом, но отразившая антагонизм обоих божеств. Прибавим, что миѳ о Дафне естественно перенесен на Аполлона, потому что Дионис мыслится здесь как солнечный бог (как «белоконный», Левкипп, а не «черноконный», Арейон, Меланипп), сообразно с солнечной природой лавра, изгоняющего духов подземного царства90.

Отчуждение Артемиды, исконной сопрестольницы Дионисовой и предводительницы женских оргиастических сонмов, в пользу Аполлона, сестрой которого она становится, отразилось в Дельфах тем, что на вершине двуглавого Парнасса, посвященной Дионису, воздвигнуто было (быть может, впрочем, в относительно позднюю эпоху) святилище Дионисово, а на вершине Фебовой совместное святилище Аполлона и Артемиды91. Наконец, говоря об отторжении значительной части сакральной сферы женского экстаза от Диониса и о подчинении ее Аполлону, надлежит вспомнить Муз, увенчивающихся на Геликоне тем самым лавром, который, как мы видели, был унаследован Фебом от Диониса. Музы, образовав хор Аполлона–Киѳарода, но сохранив, однако, по местам и свои отдельные культы и празднества, не утратили окончательно своей древнейшей связи с богом оргий, каковая обнаруживается, например, в отношениях Мельпомены к Дионису–Мельпомену. Хор Софокловой «Антигоны», поведав о ѳракийском Ликурге, как этот дикий нарушитель святыни радений «жен боговдохновенных гнал и угашал огонь святой», продолжает: «и Муз свирельниц прогневил» (φιλαύλους τ’ ήρέθιξε Μούσας). Музы приравнены здесь к мэнадам и взяли в руки вакхические флейты вместо Аполлоновых лир. Музы — пестуньи Вакха, по Диодору (IV, 4). Сынами Муз, кроме Орфея, являются дионисийский герой Рес и дионисийский лирник Лин. Дионис на диѳирамбическом Наксосе — хоровожатый Муз, Мусагет (I. G. Ins. V, 46). Музы в плющевых венках вокруг Диониса представлены в дельфийском пэане Филодама (IV в.). На одном геликонском камне, под посвящением Музе Терпсихоре, читаем:

Плющ Терпсихоре приличен, а Бромию сладкая флейта:

Ей вдохновения дар, звонкие чары ему92.

Сообщение Плутарха (q. сопѵ. 8), что на празднестве орхоменских Агрионий Дионис объявляется, после тщетных поисков, убежавшим в обители Муз, приоткрывает глубокую старину. Такова же и обмолвка Эврипида о принесении Итиса Прокной в жертву Музам93: сладкогласный соловей естественно воспринимается как служитель Муз; но растерзание Итиса — издревле дионисийский миѳ; очевидно, Музы и Дионис мыслятся опять, как в Орхомене, нераздельно.

Эсхил, по–видимому, знает, что до прихода Аполлона в Дельфы священная пустынь принадлежала оргийным сонмам поклонниц Дионисовых. В миѳологической истории прорицалища, с которой начинается трагедия «Эвмениды», поэт говорит устами Пиѳии по поводу Карикийской пещеры на Парнассе как о чем–то, что надлежит держать в памяти:

Сих мест владыка Бромий, — не забыла я;

Мэнад своих отсюда двинул бог в поход,

Пенѳея, словно зайца, затравить судив.

Итак, Дионис обитает в отведенных ему после дележа угодьях, как исконный владелец парнасских нагорий. Что же до поры, предшествующей дележу, Пиѳия называет только женские божества, владевшие дельфийским ущельем. Эти богини суть: Гея, Ѳемида (та же Мать–Земля в аспекте религиозно–этическом) и, наконец, Феба (Φοίβη), сестра Аполлона по позднейшей версии, первоначально — сопрестольница Диониса. Другими словами, Дионис древнее в Дельфах, чем Аполлон; женское же подземное божество древнее самого Диониса94. И вместе это значит: от «первовещуньи (πρωτόμαντις) Геи» до Аполлоновой Пиѳии культовое господство принадлежало в Дельфах женщине. С эпохи Фебы существует для нее, рядом с великой богиней, еще и мужское, а именно Дионисово, божество.