Приведем, для выяснения древнейших отношений между дельфийскими братьями, несколько других примеров, показывающих рост культового круга, объединенного Аполлоновым именем, на счет безыменного дионисийского. Марон, по Гомеру (Одисс. IX, 197) — Аполлонов жрец виночерпий; когда Дионис провозглашен единым владыкой божественного дара лозы виноградной, — он воссоединяется с Дионисом137. В области геортологической, древнейшие Ѳаргелии, сопряженные с прадионисийскими человеческими жервами, перешли навсегда в праздничный круг Аполлона–очистителя138. Сминѳии, мышиный праздник, этиологически объясняемый истреблением мышей, вредящих виноградникам, правились на Родосе, по надписям, в честь Диониса139, по позднейшим сообщениям — в честь Аполлона и Диониса, как предполагаемых истребителей140; так как культ Сминѳея связан с мантикой (мышь — ξωον μαντικώτατον) и происхождение его, по–видимому, критское, то закрепление его за Аполлоном в Троаде, чему древнейшим свидетельством служит I песнь Илиады, представляет собой άνάλογον утверждению власти Аполлона как прорицателя в пра–дионисийских Дельфах.

Мусическое соперничество дельфийских братьев составило бы предмет отдельного и обширного исследования; в дополнение к выше сказанному о музах (§ 3) любопытно бросить взгляд на историю миѳа о Лине141.

Проблемой религиозного миѳотворчества встал вопрос о том, которому из божественных братьев–соперников приписать одно из древнейших преданий хоровой лирики — «лин», народный плач (θρήνος) по некоему умершему богу того же имени. Как олицетворение «страстей» κατ’ έξοχήν, страстотерпец Лин принадлежал Дионису. Его имя — припев каждого страстного обряда (παντός πάθους παρενθήκη). В остатках гесиодовской поэзии находим такой гимнический отрывок (fr. 192 Bz):

Сына любимого ты родила, Урания, Лина.

Сколько ни есть на земле песнопевцев

и лирников, Лина

Все поминают, все плачут об нем на пирах, в хороводах;

Песнь зачинают певцы и кончают именем Лина.

Но так как плачи и хороводы во имя Лина требовали лирного сопровождения, то неоспоримы были права Аполлона Киѳарода на это миѳическое лицо, столь неопределенное, что в аргивском предании оно является младенцем, разорванным овчарками, а в ѳиванском «божественным мужем лирником», состязавшимся с Аполлоном и приявшим смерть от ревности бога, между тем как у Гомера Лин — погибший прекрасный отрок, и Сапфо воспевает его вместе142с Адонисом143, в позднее же время ему приписывается апокрифическое повествование о подвигах Диониса. В ѳиванской традиции характерны тесное сближение Лина с Музами (черта до–аполлоновская) и пещерный героический культ144. Предание Аргоса сплетено с легендой о Корэбе (Κόροιβος). По растерзании младенца Лина (пра-Диониса младенца) хтоническими собаками, наслано Аполлоном на Аргос чудовище, вырывающее детей из материнской утробы. Корэб убивает его и, чтобы очиститься от крови, идет в Дельфы. Пиѳия повелевает ему взять на плечи треножник и нести его, доколе он не упадет под ношей, а где упадет — воздвигнуть святилище Аполлону. Так основан был Корэбом город Треножников (Τριποδίσκοι) в Мегариде; гробница героя была предметом почитания в Мегаре. Устраняя из рассказа черты дельфийской переработки, открываем в основе его факт оргиастического детоубийства, воспоминание о котором связалось с простонародными145обрядами плача по Лину и с причитаниями, подражание коим находим в припеве Эсхилова хора, вспоминающего жертвоприношение Ифигении: «плач сотворите, но благо да верх одержит»146. Предание о страстном герое использовано Дельфами в целях искоренения дикого оргиазма и насаждения гармонической религии двуединого дельфийского божества, знаменуемой треножником, символом светлого Феба, вещей Земли и погребенного Диониса.

Мистическое слияние братьев–соперников в двуипостасное единство было намечено дельфийским жречеством в эксотерической форме внешних оказательств нерушимого союза и особенно в форме обмена священными атрибутами и знаками соответствующих божественных энергий. Задолго до Филодама, Аполлон — уже у Эсхила (fr. 341 Nauck) — «плющеносец и вакх» (ό κισσεύς Απόλλων, ό Βακχεύς, ό μάντις). На керченской вазе оба юных бога подают друг другу руки под дельфийской Аполлоновой пальмой, над «пупом земли»147. Отсюда и культовое сочетание Диониса с Асклепием: возникает Дионис «врач, Пэоний, целитель» (ιατρός, παιώνιος, ύγιάτης). Дельфийский оракул заповедует чтить его, как «врачевателя»148. Впрочем, в этом качестве он был издавна известен в Амфиклее; Мелами, в свою очередь, олицетворяет дионисийскую медицину. Герой страстей, Асклепий, исцелитель дионисийских Пройтид (рядом с Мелампом) не теряет, однако, своего отца Аполлона, но получает в воспитатели Диониса149.

Прямое провозглашение дельфийской ѳеокрасии, если не видеть таковой, например, в культовом «пэане» Дионису поэта Филодама, известном по надписи IV века, где припев «эвой, Вакх!» сменяется аполлонийским «Παιάν», — мы находим лишь в позднюю эпоху, когда никакая ѳеокрасия150уже никого не удивляет. О Парнассе поет Лукан:

Феба святая гора, и Бромия! Купно слиянным

Правят ѳиванки на ней оргий дельфийских чреду151.

Божества обоих смесились(numine mixto).Ритор Менандр так обращается к многоименному богу вдохновенных восторгов: «Дионисом зовут тебя ѳиванцы, дельфийцы же чтут двойным именем: Аполлон и Дионис. Вокруг тебя дикие звери (дельфийский волк и вакхическая пантера), вокруг тебя ѳиады, от тебя и луна приемлет лучи (разумеется прадионисийская сопрестольница и Аполлонова сестра, Артемида)»152. Но и по словам Павсания парнасские фиады творят радения на вершинах горы совокупно Дионису и Аполлону153.