Если все вышесказанное верно, тогда у нас возникает серьезная проблема. Если нельзя говорить, что на кресте умерла одна человеческая природа Христа, то мы возвращаемся обратно к тому, что умер именно Божий Сын. Но как Бог мог умереть? Если в мире и существует что-то превосходящее наше разумение, то смерть Бога как раз и есть то самое, что крайне тяжело представить. Если под словом смерть имеется в виду прекращение существования, то для Бога это никак невозможно. Бог – это единственное существо, которое имеет неуничтожаемую в самом себе жизнь; он всегда жил и всегда будет жить. Его нельзя лишить жизни.[112]Если смерть – это прекращение существования, то Бог не мог умереть. Однако в Библии смерть не означает прекращение существования. Вместо этого смерть, которой люди подвержены вследствие грехопадения, имеет в себе два значения – физическую смерть и духовную. Физическая смерть означает отделение души от тела в тот момент, когда последнее перестает функционировать, тогда как духовная смерть – это отделение от Бога вследствие греха. Если смерть в этом смысле представляет собой человеческую проблему, которую Бог должен был решить посредством Христовой смерти, тогда смерть Христа должна подразумевать духовную и физическую смерть.

Итак, нам следует отказаться от того, что смерть означает прекращение существования, и спросить себя о том, как Бог мог умереть двойной смертью. Во-первых, как Божий Сын мог умереть в физическом смысле? Разумеется, Бог не может умереть физически, так как он не имеет в себе физических свойств. Другими словами, физическое состояние – это не часть Божьих качеств (или атрибутов). Таким образом, очевидно, что до своего воплощения, когда Бог Сын имел лишь Божественную природу и был исключительно духовным существом (без физической составной), он не мог претерпеть физическую смерть. В то же время воспринятая им человечность посредством воплощения давала ему и физическую составную, о чем говорит слово плоть в выражении «Слово стало плотью». Поскольку с этого момента у Божьего Сына была человеческая природа, а значит, и физическая составляющая этой природы, то он мог умереть в физическом смысле. Из этого следует (как мы видели из цитаты Афанасия на стр. 176), что Христос воспринял на себя человеческое естество главным образом для того, чтобы умереть в физическом смысле. Если сформулировать эту мысль, используя лексикон Отцов церкви, то она будет звучать следующим образом: Бог Сын не умирал как Бог; он умер как человек. И все же физически умершей личностью был Бог Сын.

А какое объяснение можно дать духовной смерти? Здесь мы определенно сталкиваемся с невероятной ситуацией, хотя при этом нам стоит вспомнить, что патристическое различение во Христе между тем, что он совершал как Бог, а что – как человек, применимо также и к тому, что он умер как духовно, так и физически. Рассматривая Божьего Сына в его вечном состоянии Бога, извечно пребывающего в общении с Отцом и Духом, нельзя полагать, что этим взаимоотношениям наступил конец. Будучи Богом, Сын не может стать отчужденным от других лиц Троицы. Однако, рассматривая того же вечного Сына после воплощения, мы вправе сказать, что он был отчужден от троического общения в силу своей человеческой природы. Иными словами, человеческий грех породил наше отчуждение от Бога (в этом заключается смысл духовной смерти) и вызвал необходимость в том, кто мог бы вместо нас стать отчужденным от Бога путем духовной смерти. Такой личностью может быть только бесконечное человеческое существо, всецело свободное от греха и пребывающее в общении с Богом. Посему Сын должен был претерпеть отчуждение от Бога по своей человеческой природе, воспринятой вследствие воплощения, чтобы восстановить наши отношения с Богом. Вот что означает духовная смерть для Божьего Сына. Позвольте мне вновь подчеркнуть, что это не означает его отчуждения от Отца и Святого Духа по Божеству, и все же каким-то образом вечный Сын становится отчужденным по своему человеческому естеству, принятому им ради нашего спасения.

Те, кто склонны к философствованию, сейчас могут подумать: «Но разве в христианстве не учат о том, что Богу присуще бесстрастие, исключающее возможность любого страдания?» Безусловно, эта доктрина преподавалась множеством богословов, а идея Божьего бесстрастия настолько укоренена в нашем уме, что нас коробит от одной мысли о том, что Бог может страдать. Тем не менее я хотел бы высказать несколько замечаний в этом отношении. Во- первых, в Библии не говорится напрямую о том, что Бог не может страдать. В ней говорится, что он не меняется.[113]В древнегреческой философии неизменность и бесстрастие считались двумя сторонами одной медали. Однако нам следует учитывать, что божество греческой философии совершенно отличалось от истинного библейского Бога. Греческие философы считали бога безучастным, равнодушным и совершенно пассивным в отношении судьбы этого мира и людей. Подобное представление о боге хорошо подходило к понятию онеизменности и бесстрастии. Однако истинный Бог, известный нам благодаря Писанию, всецело вовлечен в дела людей и всей Вселенной, которую он сотворил. Поэтому его неизменность имеет смысл, совершенно отличающийся от того, который вкладывался в это понятие греческими философами. Библейское понятие неизменности означает, скорее, то, что Бог не меняет свои цели и остается неизменным в своей любви к людям. (Это легко увидеть, читая библейские отрывки о Божьей неизменности в контексте.) Он неизменен в своей любви к нам, что в корне отличает библейское понятие неизменности от греческого.

Во-вторых, употребляя слово бесстрастие применительно к Богу (как и в случае со словом неизменность), Отцы церкви вкладывали иной смысл (как видно из цитат в этой главе), нежели тот, что был в ходу у греческих философов. В понимании ранней церкви бесстрастие означало, что человек не может повлиять на Бога или принести ему какой-то ущерб. Мы не в силах ни помешать общению внутри Троицы, ни нарушить Божьи цели, ни воспрепятствовать его воле. Впрочем, это не означает, что Бог не может при этом войти в мир как человек, прожить настоящую человеческую жизнь и пострадать за нас как человек.[114]Порой ранняя церковь даже говорила о смерти Христа как о бесстрастном страдании Божьего Сына.[115]Этот парадокс показывает, что Отцы церкви пытались пояснить необъяснимую тайну: Божий Сын, преодолевший грех и никогда не цеплявшийся за свою Божественную природу, добровольно сошел на наш уровень существования; он принял на себя человеческое естество и пострадал как человек, чтобы возвратить нас к Богу. Представленное таким образом понятие Божьего бесстрастия не противоречит сказанному мной ранее. Вочеловечившись, Бог мог страдать. Кроме того, Бог совершил это ради нас добровольно, а не потому, что его вынудила к этому какая-то посторонняя сила. Он избрал для этого одну из личностей Троицы, Сына, чтобы тот стал человеком и смог пострадать за нас как человек до самой смерти, возвратив нас таким образом к Богу. Бог избрал одну из личностей Троицы, Сына, который испытал как человек отчуждение Отца и Духа, при этом сохраняя каким-то образом свою связь с ними как Бог.

Помня об этом, вернемся к раздирающему душу восклицанию Иисуса на кресте: «Боже Мой, Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил?» Вися на кресте, Иисус испил полную чашу Божьего гнева, причитающегося нам за наши грехи. Если говорить о Христе как о Боге, то Бог Отец не перестал любить его в этот момент. И все же каким-то образом Отец отворачивается от Сына, покидая его из-за греха, который он понес вместо нас. Поэтому, если говорить о нем как о человеке, то Сын становится отчужденным от Отца (и Святого Духа, хоть о нем и не упоминается в этом отрывке). Следует снова подчеркнуть, что это отчуждение происходит в силу того, что Бог Сын понес на себе последствия человеческого греха. Бог Сын не отчужден от Отца как Бог, он отчужден от него как человек. Тем не менее личностью, испытавшей в этот миг отчуждение от Отца, был Бог Сын. Почему? Потому что лишь эта мера могла быть угодной Богу жертвой, чтобы преодолеть пропасть, разделяющую нас с Богом.

Здесь учение христианской веры наиболее очевидно переступает все мыслимые границы нашего разума. Как Бог Сын может одновременно разделять вечное общение с Троицей и быть отчужденным от него? Нам не дано знать этого. Впрочем, это и есть тот крестный парадокс, который Отцы церкви лишь намеком обозначали как «бесстрастное страдание» Христа. Кирилл Александрийский имел привычку повторять, что в этот момент мы должны «почитать таинство в молчании», так как его невозможно постичь нашим разумом. В этот момент логика должна уступить место благоговейному изумлению. Вдобавок к тому, что это событие имеет столь немыслимый характер, оно в то же время и самое ужасающее, как, впрочем, и самое прекрасное, что произошло в истории мира. Накануне этого мучительного события Иисус пытался подготовить учеников к тому, что должно было произойти, говоря: «Ныне прославился Сын человеческий» (Ин.13:31). Описывая это событие, Иоанн говорил, что в нем открывается Божья к нам любовь. При чем здесь слава? И почему вдруг любовь? Почему в Библии используются столь красивые слова в отношении столь жуткого события? Потому что в нем мы видим Божье присутствие с нами.

Мы часто говорим, что настоящая любовь жертвенна, и это так и есть. Однако случившееся в тот момент выходит за рамки жертвенной любви. Ценою нашего восстановления в общении с Троицей стало то, что сами лица Троицы пожелали отправить Божьего Сына на крестные муки, сделав его объектом своего гнева. Это гнев, который заслужили мы с вами. Испытанное Иисусом отчуждение от Бога было нашим отчуждением, так как мы и так уже были отчуждены от него. Это событие не было только лишь великим примером Божьей любви и его славного присутствия с нами. В нем можно видеть готовность Отца и Святого Духа к тому, чтобы каким-то образом отдалиться от воплощенного Сына (хотя и не как от Бога, а как от человека), одарив нас через это своим славным присутствием. Они отвернулись от Сына, чтобы в своей любви повернуться к нам. Здесь мы видим не просто пример Божьей любви, но само определение любви. Это событие стало поворотным моментом в человеческой истории и с тех пор служит сутью христианской вести для этого мира, вести, которую мы часто слышим в форме простого утверждения: «Христос умер за нас». Но задумываемся ли мы о настоящем смысле этой вести? Задумываемся ли мы о той ошеломляющей, великой и славной истине, которая сокрыта в ней? Если нет, то сейчас самое время задуматься об этом в новом свете, постигая глубже суть Божьей любви к нам.