В ранней церкви проблема разрыва между доктриной и христианской жизнью решалась за счет того, что последняя воспринималась в непосредственной связи с Божественной жизнью. Отцов церкви не заботила последовательность в том, чтобы сначала говорить о Боге, потом о спасении и только после этого – о христианской жизни.

АФАНАСИЙ ОБ ОБОЖЕНИИ ЧЕЛОВЕКА (ОК. 315 Г.):

Как желающий узреть Бога, по самому естеству невидимого и вовсе не подлежащего зрению, познает и постигает Его из дел, так и тот, кто не усматривает Христа своим умом, пусть постигает Его из дел физических… и пусть… подивится тому, что посредством уничиженного нам явлено Божественное, через смерть на всех распростерлось бессмертие, и через воплощение Слова познаны как Божье о всех промышление, так и Сам Вождь и Зиждитель оного – само Божье Слово. Оно вочеловечилось, чтобы мы обожились; Оно явило Себя телесно, чтобы мы приобрели себе понятие о невидимом Отце (О воплощ. 54 [Thomson, 269]).[5]

Напротив, то, что они говорили о Боге, относилось и к спасению, и к христианской жизни. Мы могли бы даже сказать, что у них вообще не было отдельных доктрин (одна о Боге, другая о спасении и т. д.), а их учение о Боге и было их учением о спасении. Заметьте, как в приведенной выше цитате египетский богослов четвертого столетия, Афанасий, проводит прямую связь между воплощением Сына и нашим спасением. Однако если мы скажем, что Отцы церкви руководствовались одной доктриной, а не несколькими, то и это не будет до конца верным, так как они сосредотачивали свое внимание не столько на самой доктрине, сколько на Боге, к которому они приобщались, разделяя его жизнь. В их понимании, доктрина указывала за пределы самой себя – на Бога, к которому мы призваны приобщиться, разделив его Божественную жизнь.

Когда Отцы церкви говорили о подобном приобщении к Божественной жизни, они использовали греческое слово теозис, которое легко понять неправильно. Это слово происходит от слова theoSy что значит «Бог», и используется для описания того, как люди до определенной степени обоживаются. (Обратите внимание на то, как в приведенной выше цитате Афанасий использует выражение «чтобы мы обожились».) При этом следует иметь в виду, что в том значении, в котором использовали это слово Отцы церкви (в латыни эквивалентным словом было deificatio, что значит «обожествление» или «обожение»), оно не означало, что человек становится таким же божественным, как и сам Бог. Практически каждый из них был абсолютно убежден в том, что между Богом-создателем и сотворенным им миропорядком (включая человека), существует непреодолимая пропасть. Никто из начавших свое существование во времени не может стать вечным в том смысле, чтобы быть до появления времени. Никто из тварных существ не может стать бесконечным. Никто не может стать божественным, то есть четвертым лицом Троицы. Никто не может стать Божьим чадом в том смысле, в котором Иисус есть Божий Сын. Во всех этих вопросах церковь была непреклонна. Но если слово «обожение» не означало того, что мы преодолеваем границу между Творцом и творением, что же тогда церковь имела в виду? И как подобная концепция, заключающая в себе столь двусмысленное слово, может оказаться полезной для современных евангельских верующих в преодолении существующего разделения между доктриной и христианской жизнью?

В поиске ответов на эти вопросы нам понадобится углубиться в мир патристической мысли, чтобы объяснить, почему отношения между Отцом и Сыном внутри Троицы служат сердцем христианской веры. В представлении ранней церкви понятие теозиса как связующего звена между Богом и человеком подкреплялось множеством библейских отрывков, но среди них были два, на которые богословы ссылались чаще всего. Это Пс. 81, 6-7 и 2 Пет.1:3-4.[6]Первый из них звучит следующим образом: «Я сказал: вы – боги, и сыны Всевышнего – все вы. Но вы умрете, как человеки, и падете, как всякий из князей». Как правило, западные толкователи понимают выражение «боги» и «сыны Всевышнего» не как буквальное (или лишь отчасти буквальное) утверждение о том, что люди становятся тем или иным образом божественными, но как почетные именования царей и других правителей.[7]Однако ранняя церковь единогласно учила, что эти выражения относятся к людям в целом и указывают на то, что они становятся Божьими сыновьями.

Следующий отрывок 2 Пет.1:3-4 звучит так: «Как от Божественной силы Его даровано нам все потребное для жизни и благочестия, через познание Призвавшего нас славою и благостью, которыми дарованы нам великие и драгоценные обетования, дабы вы через них соделались причастниками Божеского естества, удалившись от господствующего в мире растления похотью». Обратите внимание, что приобщение к Божьему естеству связано здесь с преодолением тления и смертности. В продолжение этих слов Петр приводит список добродетелей, которых верующим необходимо достигать и которые следует развивать в себе: доброта, рассудительность, воздержание, терпение, благочестие, братолюбие и любовь (2 Пет.1:5-7). На основании этого отрывка ранняя церковь учила, что теозис (или обожение) включало в себя преодоление нашей смертности и тления благодаря приобщению к Божьей бессмертности и постепенному возрастанию в благочестивых качествах, перечисленных Петром.

На основании этих и ряда других отрывков Отцы церкви усматривали различные стороны в учении о теозисе, или обожении. Бог позволяет нам приобщиться к его качествам (которые впоследствии западные богословы назовут «передаваемыми атрибутами Бога»), разделить его бессмертную жизнь (не в том смысле, что мы получаем силу жить вечно сами по себе, а в том смысле, что Бог, будучи сам бессмертным по природе, позволяет нам жить бесконечно) и делает нас своими сыновьями и дочерьми. Последнюю часть этого утверждения можно разделить на несколько подпунктов, объясняющих, что значит быть чадом Божьим. Сыновство, или усыновление (бесспорно, важное понятие в Новом Завете),[8]может означать либо приобретаемое нами положение сыновей, либо отраженную на нас теплоту любви, которая имеет место между Отцом и Сыном.

Эти различные стороны теозиса отнюдь не исключают друг друга, и многие ученые-патрологи говорят, что, помимо этого, понятие «обожения» у Отцов церкви включало в себя и нечто большее.[9]В учении каждого Отца церкви выделялась какая-то одна сторона теозиса. Для кого-то, особенно в той части христианского мира, где говорили на латинском языке, понятие «обожения» стало обозначать приобретаемое нами положение Божьих детей. Писавшие об этом авторы были склонны подчеркивать такие стороны обожения, как вина и невиновность, считая главной особенностью спасения прощение грехов и перемену нашего положения в Божьих глазах. В конечном итоге это направление мысли стало преобладать в западной церкви, что отчасти объясняет, почему современные протестанты выделяют оправдание как праведное положение перед Богом. Для некоторых, особенно тех, кто жил в греческой части мира, обожение означало главным образом приобщение к божественным качествам, из-за чего писавшие на эту тему порой рисковали стереть грань между Богом и человеческими существами. Для иных же, как среди грекоговорящих, так и среди тех, кто говорил по-латински, понятие обожения подразумевало прежде всего сыновьи взаимоотношений: Христос является природным, единородным Сыном Бога, а христиане (одновременно и похожим, и отличным от него образом) становятся приемными сыновьями и дочерьми Бога, разделяя по благодати то общение, которое Сын по природе имеет со своим Отцом.