67. Похвальна скромность489и превлекательно в ней благорасположение (gratia). Добродетель эта проявляется (spectatur) не только в делах, но даже в словах, (именно когда ты заботишься о том), чтобы не преступить границ в своей речи, чтобы не сказать чего либо неприличнаго490; слова ведь часто являются зеркалом ума. Скромность смягчает (librat) самый звук голоса, дабы слишком громкий голос не подействовал неприятно на чье–либо ухо. Ведь и в искусстве (genere) пения, — и, конечно, во всякаго рода речах, — первым правилом является скромность, чтобы тот, кто поет под аккомпанимент (psallere) или без аккомпанимента (canere), а также же и тот, кто выступает с речью, начинал тихо, чтобы таким образом скромное выступление дало ему право на продолжение (ut verecunda principia commendent processum).

68. Самое молчание, в котором находят покой другия добродетели (in quo est reliquarum virtutum otium), является величайшим актом скромности. Поэтому (denique), если оно (молчание) зависит от неуменья говорить (infantia) или от гордости, то порицается; если же (проистекает) из скромности, то похваляется. Сусанна молчала (даже) при опасности для (жизни), она полагала, что потеря стыдливости тяжелее потери жизни, и (потому) не считала нужным спасат свою жизнь, в виду опасности, грозившей ея целомудренности. Она говорила одному только Богу (Дан. VIII, 35), с Которым может разговаривать невинная стыдливость, она избегала взоров (ora) мужчин, так как стыдливость проявляется даже во взглядах (in oculis); она не хотела и сама смотреть на мужчин и им давать смотреть на себя.

69. Однако пусть никто не приписывает этой похвалы исключительно телесной чистоте (castitatis), потому что стыдливость является спутницей чистоты душевной (pudititiae), благодаря которой и сама телесная чистота меньше подвергается опасности падения. Стыд — хороший товарищ телесной чистоты, так как всякий раз, как последней начинает угрожать опасность, он спешит предупредить падение (pudicitiam temerari non sinat)491. Он первый являет в начале евангельской истории (cognitionis) матерь Божию и, как надежный свидетель, утверждает, что она достойна для того дела, на которое была избрана; (именно): что она была в комнате, притом одна, что приветствуемая ангелом она молчала, что она пришла в замешательство от его прихода, что взор Девы смутился при виде чуждаго его мужчины (Лук. I, 29 сл.). Итак, хотя она и была смиренна, однако по своей стыдливости не ответила на приветствие и ничего не сказала прежде, чем узнала о рождении от нея Господа, (и то затем), чтобы уяснить себе это событие, а не для того, чтобы (только) ответить.

70. В самой молитве нашей скромность весьма похвальна, большую (также) милость она снискивает у Бога нашего. Разве не она дала преимущество мытарю (пред фарисеем) и прославила его, хотя он и глаз своих не смел поднят на небо? И потому по суду Господню он оправдывается больше, чем фарисей, котораго посрамила (собственная) гордость (Лук. XVIII, 13–14). Поэтому будем молиться «в нетлении тихаго и кроткаго духа», который является ценным (locuples) пред Богом», как говорит Петр (1 Петр. III, 4). Великая (добродетель) — скромность, которая не заботится о своих правах, ничего себе не захватывает, ничего не присвояет и, собравши свои силы как бы внутри себя, является богатой пред Богом, пред Которым нет собственно богатых. Скромность же богата, ибо она есть наследие Божие492. Павел также научает молиться со стыдением и скромностию (sobrietate) (I Тим. II, 9). Он желает, чтобы стыдение было началом и как–бы предтечею (primam lianc et quasi praeviam) всякой (futurae) молитвы, чтобы молитва наша не была тщеславной молитвой грешника (ut non glorietur peccatoris oratio), но чтобы она, как бы покрытая краской стыда, снискала (нам) тем большую (у Господа) милость, чем больше проявит стыдения при воспоминании о грехе.

71. Целомудренная скромность должна сказываться также и в (наших) жестах493, телодвижениях и походке, потому что в движениях тела проявляется состояние (нашей) души (mentis). Отсюда сокровенный сердца нашего человек (Петр. III, 4) (смотря по его обнаружениям во вне) признается (другими) то легкомысленным, хвастливым и дурным, то, наоборот, серьезным, постоянным, непорочным и благоразумным (maturior). Таким образом, движения тела являются голосом духа.

72. Вы помните, дети, одного близкаго нам человека (amicum), который, хотя, казалось, и зарекомендовал себя особенным усердием (sedulis se videretur commendare officiis), однако мною не был принят в клир исключительно потому, что его телодвижения были весьма неприличны; (затем) когда в клире я заметил еще одного, который своей горделивой походкой резал мне глаза (verbere oculos feriret meos), то приказал ему не ходить впереди меня. Так я распорядился, не лишая (однако) его после (этого) неприятнаго случая (post offensam) должности: я только запретил ему ходить впереди меня (hoc solum excepi). Однако я не обманулся в моем решении, так как и тот и другой отступили от церкви; таким образом, что обнаруживала походка. то подтвердило и вероломство их духа. Ибо во время арианскаго гонения один отступил от веры, а другой, по сребролюбию и из боязни духовнаго суда над ним отказался от нас494. В их походке ясно просвечивало некоторое легкомыслие (imago levitatis) и сами они казались переезжими прихлебателями (species quaedam scurrarum percursantium).

73. Есть же и такие, которые в своих медлительных движениях495подражают496комедиантам, (представляя собой) как бы изображения богов на триумфальных носилках или движения качающихся статуй497, потому что они в каждом шаге, кажется, наблюдают соразмеренность.

74. Не считаю также приличным слишком быструю ходьбу, если к тому не побуждает опасность или действительная необходимость. Ибо многие запыхавшись, искривляют, как мы можем замечать, рот498; это искривление рта, — раз у них нет настойчивой необходимости (итти так скоро), — является знаком их озлобления499. Я не имею ввиду тех, кто ходит поспешно только в исключительных случаях, а тех, у которых поспешность в походке настолько постоянна, что обращается в привычку (in naturam). Я не одобряю ни тех, ни других: первые мне представляются подобиями статуй, а вторые — летящими обломками (tamquam excussorum, ruinas).

75. Есть, ведь, походка, заслуживающая одобрения, — это та, в которой проявляется достоинство, степенность и важность, — признак спокойнаго состояния духа; такой она, впрочем, бывает только в том случае, если в ней нет ни искусственности, ни притворства, и движение (совершается) совершенно естественно (motus sit puras ас simplex); ведь всякое притворство неприятно. Пусть же движениями (тела) управляет сама природа, (а не искусство) Если же в ней самой будет замечен какой либо недостаток, то пусть его исправит упорный труд не ради, конечно, искусства, а ради самаго исправления.

76. Если такое значение придается (даже) этому (походке), то насколько больше должны бы беречься, чтобы не произнести чего либо постыднаго, что так глубоко оскверняет человека. Ибо оскверняет не пища, а несправедливое поношение и сквернословие. Если это почитается за стыд у народа (у мирян), то в нашем звании (in nostro officio) нашу стыдливость пусть не оскорбляет никакое неприличное слово. И мы не только не должны говорить сами, но даже и не слушать что либо неприличное, подобно Иосифу, который, оставив (в руках женнщины) одежду, убежал, чтобы только не слышать того, что оскорбляло (ne incongrua suae audiret verecundiae) его стыдливость (Быт. XXXIX, 12). Ведь внимание (к таким разсказам) одному доставляет приятность, а другого подзадоривает к (дальнейшим) разсказам.

77. Величайший стыд500даже мыслить о позорном501. Насколько же ужаснее смотреть на что либо в этом роде, еслибы к тому представился случай? Может ли быть приятным в себе самом то, что не нравится в других? Не является ли (в данном случае) нашей учительницей502сама природа, которая так прекрасно разместила все члены нашего тела, позаботившись в то же время и о потребностях и о красоте (et gratiam venustaret)? Так те (члены), которые были красивы на вид, в которых сияла503высшая красота, помещенная как бы в самом верху (человеческаго тела), именно: привлекательную наружность и красивое лицо, — она оставила совершенно открытыми (obvias et apertas reliquit); впрочем, здесь имелось в виду и другое: не стеснять свободы действий, те же (члены), которые служили естественной необходимости, дабы их вид не оскорблял других (ne deforme sui praeberent spectaculum), — отчасти сокрыла в удаленных местах самого тела, отчасти научила и побудила их прикрывать.

78. Не является ли после этого сама природа учительницей стыдливости? По примеру ея и людская скромность (которая, думаю, названа так от того, каким образом становится известным приличное)504скрыла под покровом то, что нашла в нашем теле сокровенным, — подобно той двери, которую праведному Ною было повелено устроить в ковчеге сбоку (Быт. VИ, 16) (в ковчеге дан образ или церкви, или нашего тела), чрез каковую дверь извергаются остатки пищи. Итак, Творец природы так позаботился о нашей стыдливости и так (ревностно) оберегал все пристойное и приличное в нашем теле, что (даже) некоторые проходные каналы наши (ductus quosdam atque exitus cuniculorum nostrorum) поместил назади и (через то) скрыл от нашего взора, дабы испражнение чрева не оскорбляло наших глаз. Об этом хорошо сказал апостол: «Члены тела, которые кажутся слабейшими, гораздо нужнее, и которые нам кажутся менее благородными в теле, о тех более прилагаем попечения; и неблагообразные наши более благовидно покрываются» (I Кор. XII, 22–24). Ибо тщание (человеческое) подражанием природе усиливает приятность. Это мы разъяснили в другом месте (De Noc et area, c. 8) в высшем смысле, именно: чтобы мы не только скрывали от глаз, что мы научились скрывать, но даже почитали неприличным названия и (самые) акты их определять собственными именами505.

79. Если случайно обнажатся эти члены, то этим приводится в смущение стыдливость; если же (делается) намеренно (in studio), то (это) почитается за безстыдство. Поэтому и Хам, сын Ноя, нанес отцу оскорбление тем, что насмеялся над его наготой; те же, кто покрыл отца, получили благодатное благословение (Быт. IX, 22 сл). Отсюда как в городе Риме, так и во многих других городах был древний обычай, чтобы взрослые сыновья не мылись с отцами и зятья с тестями506, дабы (через то) не уменьшилось уважение к родителям. Впрочем, многие и теперь еще не обнажаются в бане совершенно (se et in lavacro quantum possunt tegant), дабы даже там, где обнажается все тело, не остались неприкрытыми чресла (hujus modi intecta sit portio507).

80. Священники, как читаем в Исходе, также согласно древнему обычаю имели надраги, как это было повелено Моисею Господом: «И сделаешь им надраги508льняныя для прикрытия телесной наготы509; от чресл до голеней оно должно быть. И будет оно на Аароне и на сынах его, когда они будут входить в скинию собрания или приступать к жертвеннику для служения во святилище, чтобы им не навлечь на себя греха, и не умереть» (Исх. XXVIII, 42–43). Некоторые из наших, как передают, блюдут это (повеление) и поныне, но большинство, толкуя (эти) слова в духовном смысле, полагаеть, что здесь имеется в виду хранение стыдливости и целомудрия.