И заранее призванный,

и заранее избранный,

и заранее признанный,

и заранее изгнанный,

не желаю заранее

глухнуть в мраморе заживо,

не хочу я всех ранее

счастья общего нашего.

Не мечтаю быть избранным,

не мечтаю стать признанным,

но мечтаю до тризны я

сердце дочиста вызвонить

там, где мир переменчивый

бьет копытами в душу,

где «звездою отмеченный»

надрывается: — Слушай!

Не сгибайся загубленный,

собирайся разрубленный,

и разбитые губы пусть

отзвенят медью трубной…

А потом пусть растаю я

без конца и начала,

только б стая за стаею

сквозь меня пролетала —

краснозвездные лавы,

наклоненные пики,

блеском сабельной славы

освещенные лики…

Обвиненные в подлости,

в лоб пробитые в погребе,

погребенные подлыми,

не отмщенные полностью.

Не мечтаю заранее

стать землей или облаком,

не хочу я всех ранее

благодарственных откликов,

только б мир перекованный

мчал галопом сквозь душу,

и, звездою таврованный,

мог я выкрикнуть: — Слушай!

Даже если попытка,

и — взлетаешь на воздух —

через пики и пытки,

через тернии — к звездам,

но не к злобе кромешной,

не обманутым заново,

не к божественным… грешным,

как рассветное зарево.

Подлость рухнет, расколется.

Кто там — в вечности стонет?

Топот ширится, полнится!

Мрамор — дорого стоит.