Мой дорогой, с чего ты так сияешь?

Путь ложных солнц —

совсем не легкий путь!

А мне уже неделю не заснуть:

Заснешь —

и вновь по снегу зашагаешь,

Опять услышишь ветра сиплый вой,

Скрип сапогов по снегу, рев конвоя:

«Ложись!» — и над соседней головой

Взметнется вдруг

легчайшее сквозное,

Мгновенное сиянье снеговое —

Неуловимо тонкий острый свет:

Шел человек — и человека нет!

Солдату дарят белые часы

И отпуск в две недели. Две недели

Он человек! О нем забудут псы,

Таежный сумрак, хриплые метели.

Лети к своей невесте, кавалер!

Дави фасон, показывай породу!

Ты жил в тайге,

ты спирт глушил без мер,

Служил Вождю и бил врагов народа.

Тебя целуют девки горячо,

Ты первый парень —

что ж тебе еще?

Так две недели протекли, и вот

Он шумно возвращается обратно.

Стреляет белок, служит, водку пьет!

Ни с чем не спорит —

все ему понятно.

Но как-то утром, сонно, не спеша,

Не омрачась, не запирая двери,

Берет он браунинг.

Милая душа,

Как ты сильна

под рыжей шкурой зверя!

В ночной тайге кайлим мы мерзлоту,

И часовой растерянно и прямо

Глядит на неживую простоту,

На пустоту и холод этой ямы.

Ему умом еще не все обнять,

Но смерть

над ним крыло уже простерла.

«Стреляй! Стреляй!»

В кого ж теперь стрелять?

«Из горла кровь!»

Да чье же это горло?

А что, когда положат на весы

Всех тех, кто не дожили, не допели?

В тайге ходили, черный камень ели

И с хрипом задыхались, как часы.

А что, когда положат на весы

Орлиный взор, геройские усы

И звезды на фельдмаршальской шинели?

Усы, усы, вы что-то проглядели,

Вы что-то недопоняли, усы!

И молча на меня глядит солдат,

Своей солдатской участи не рад.

И в яму он внимательно глядит,

Но яма ничего не говорит.

Она лишь усмехается и ждет

Того, кто обязательно придет.