Жизнь моя была как на развилке:

впереди — неведенье. И вот,

я — в тюрьме, в свердловской пересылке.

Шел январь, пятидесятый год…

Наш этап готовился: в дорогу.

Для отправки собирали нас

в камере огромной. И с порога

женщин я увидел в первый раз.

Полтора десятка их там было,

женщин-заключенных молодых…

Сердце сразу горестно заныло,

зрелище ударило под дых!

Не были мы низкими самцами,

просто поклонялись их красе,

а когда не видишь месяцами —

кажутся красавицами все!

Сквозь решетку видим очень четко —

ад бледнеет от подобных мук!

Но хоть разделяла нас решетка —

только не для глаз и не для рук.

Подержали нас бы тут подольше!

Глаз не оторвать — ну, хоть умри!

Нас, мужчин, намного было больше,

были вперемежку блатари.

— Погляди-ка, шмары тут что надо!

Ты! Мурёнок! Дай пощупать грудь!

— Негодяи! Выродки вы! Гады!

Чем бы вас по шее садануть!

— Мы — в законе! Сука ты чумная!

В лагере запляшешь на ноже! —

Я увидел, как одна блатная

расстегнула кофточку уже.

Знаю я закон бандитской финки:

если фраер, то живи, дрожа!

Люди — две неравных половинки,

жизнь для воровства и грабежа.

— Ты! Мурёнок! Ни пера ни пуха!

— К черту, уркаган мой дорогой! —

А средь женщин — стройная старуха

бровь с презреньем выгнула дугой.

Видно по всему — интеллигентка.

Сколько ты в тюрьме перенесла

издевательств разного оттенка,

щедрой мерой вылитого зла!

— Бабушка! Гражданка! Подойдите! —

никну к разделяющим сетям. —

Вы-то тут за что, за что сидите?

Чем сумели насолить властям?

Слышу: надзиратель там, за дверью,

сбрасывает тяжкие крючки.

У старухи вызвали доверье,

вероятно, все ж мои очки.

Подала мне сухонькую ручку:

— Пестель я, — и взгляд ее лучист.

— Это тот, который?..

— Да, я — внучка.

— Это тот, который декабрист?!

— Власть — насилье, как ее ни красьте.

Я свой крест безропотно несу.

Пестели сидят при всякой власти —

зарубите это на носу!

— Бабы! Выходите все с вещами!

Кончился тюремный ваш привал! —

Я склонился — быстро, на прощанье

руку Пестель я поцеловал.

Так прошло чудесное мгновенье…

У нее рука — теплей моей.

И чуть легче от прикосновенья

стало мне, а может быть, и ей.