Правда — одна, нет нескольких правд —

так говорят люди.

Я не забуду — был горько прав

Генрих Маврикиевич Людвиг.

Словно загадывал он наперед,

когда говорил себе в бороду белую:

— Страшно не то, что Сталин умрет,

а то, что при этом возвысится Берия!

Я друга такого едва ли найду.

Профессор не дрогнул в годах этих лютых.

Он вышел на волю в прошлом году —

старый лагерник Людвиг.

Друг мой ушел, словно дверь приоткрыл:

мне следом на волю охота!

Людвиг ушел, а мне подарил

свое уцелевшее фото.

С надписью. Может, ее недостоин я,

но ей, как признанию, радуюсь я:

«Писатель не только свидетель истории,

но и ее судья».

Что делать, профессор,—

мы все здесь

свидетели.

Свидетелей тоже легко посадить!

И все же мы встанем — мы, наши дети ли —

и станем историю миром судить.

На том стою на стыке дорог,

веря, что это будет.

История наломала дров.

Но мы ж не дрова, мы люди!