Трасса
Осеннее небо ночное —
как выбитые глаза,
расслабленность —
как от зноя,
усталость — как тормоза.
Не раскрываю рта я,
право: мычать, сопя.
По трассе Чибью — Крутая
передвигаю себя.
Напарник — рядом, бок о бок,
с лопатой, я — с кайлом.
Оступаемся. Шаг наш робок.
За другими вослед ползем.
Потрескавшимися устами
глотаем воздух тугой.
Мы так устали, устали…
Смертоносцы — кругом!
Мы легче дыма, мы — тени,
каторжный труд мозжит…
Бремя чьих преступлений
на горьких судьбах лежит?..
Впереди —
у конвойных светит,
врезаясь во мглу и тишь,
как на далекой планете —
фонарь «летучая мышь».
На плечах наших — горы,
сердце сердцу стучит…
— Прекратить разговоры! —
конвойный кричит.
Таежное приполярье,
сверху — мороз,
снизу — грязь,
болотной и потной гарью
пропитан каждый из нас.
Зажаты, друг в друга тычась;
тащат нас под уздцы;
нас много, нас тысячи тысяч,
все — зэки, все — мертвецы.
Какую долю начертит
безвыходная пустота?
Трассу медленной смерти
стелет нам клевета.
Ложью избит, ошельмован,
знобит, хочется выть.
Одно лишь краткое слово
бьется:
жить! жить! жить!
Затавренные арестанты.
От голодной тоски —
дотянуться бы до баланды,
до сырого куска трески.
Морок! Судьба! Виденье:
То ли явь, то ли сны…
Преступники без преступленья,
виноватые без вины.
А вокруг наготове затворы…
А я былое бужу,
пытка памятью, от которой
места не нахожу.
Наемник! Без покаянья.
Он знает одно:
«мать-перемать».
Но из мира воспоминаний
он не может меня изгнать.
Шаг в сторону —
и брызнет жарко
смерти знак огневой,
шаг в сторону — и овчарка
в загривок вцепится твой.
Здесь нет слезы человечьей,
болото — вот исход,
муравьиного спирта крепче
смертный каторжный пот.
Сжатая, будто камень,
на ощупь, едва дыша,
между собаками и штыками
движется
моя душа.
