Большой интерес представляют собой те тексты мудрых, в которых говорится о мудрости не как о человеческом качестве, спутнике праведности, а о мудрости божественной, понимаемой не просто как свойство или проявление божественной природы, но как некий персонаж, личность. Что можно сказать об этих текстах?

В ветхозаветной литературе Премудрости есть много текстов, где Премудрость персонифицируется: Иов. 28; Притч. 1; 8; 9; Сир. 24; Прем. 7—9; Вар. 3, 9—4, 4. То есть приводится прямая речь самой Мудрости, как будто она говорит от первого лица, обращаясь к ученику–читателю. Например в Притч. 1,20—23 или 8, 1—4.

Персонификация как литературный прием. «Голое Премудрости можно понять как метафорическое обобщение всех вообще родительских и наставнических голосов, как бы сливающихся в один голое»[87].

Важно, что слово «Премудрость» в еврейском, греческом (и в латинском) и, к счастью, в русской языках — женского рода.

«Но для персонажа женственной) ее поведение в необычной мере публично: она является не в укрытии дома, но при дороге, на распутьях, на улицах и площадях, у городских ворот. В таких местах выступают персоны, чье бытие публично по самой сути вещей: цари, судьи, пророки, — но из женщин — блудницы. В той же Книге Притч мы читаем о распутной женщине: ноги ее не живут в доме ее; то на улице, то на площадях, и у каждаго угла… (7, 12). Премудрость созывает и приглашает к себе всех, кто ее слышит (например, 9, 4—5); но и блудница зазывает к себе. Парадоксальная параллельность внешних черт ситуации явно осознана и подчеркнута: блудница соблазняет юношу тем, что не далее как сегодня заколола по обету жертву selamim, а потому имеет в доме достаточно мяса для пира (Притч. 7, 14), — но Премудрость также заколола жертвы (буквально «заколола заколаемое», 9, 2), приготовила вино и теперь зовет на пир (9, 5). Публичное явление Премудрости — и публичное явление блудницы; жертвенный пир Премудрости — и жертвенный пир блудницы, — всюду симметрия, не приглушенная, но заостренная ради некоего важного контраста»[88].

Другим похожим контрастом, антиподом Премудрости в Книге Притч выступает «жена другого», «жена чужая» (Притч. 2, 16). Здесь может быть несколько планов значения.

Речь идет о религиозной неверности, об измене монотеизму, образом чего в Ветхом Завете, прежде всего у пророков, является блуд, сопровождающийся языческой жертвенной трапезой. Это символ отступничества:

«… забыла завет Бога своего» (Притч. 2, 17).

«Все новые и новые упоминания «жены чуждой» в Книге Притчей немедленно сопровождаются указанием не на что иное, как на соблазнительность ее речи, ее слов(2, 16; 5,3; 7,21; 6,24; 9, 13—17). Казалось бы, блуднице, будь то тривиальная неверная жена или иноземная служительница богини сладострастия, свойственно в первую очередь употреблять иные, более плотские, более непосредственные соблазны, нежели риторику; но на первой плане каждый раз оказывается именно риторика — «гладкие речи», «уста, сочащие сок», « гортань, гладкая, как масло».

В Средние века говорили, что Диавол — обезьяна Бога. «Чужая жена» — обезьяна Премудрости, и это самый важный из ее признаков…

Мы уже слышали о Премудрости, возвышающей голое свой на улицах и площадях, при входах в городские ворота и т. п. А вот фигура ее антагонистки:

«Кто глуп, пусть обратится сюда» — буквальное повторение такого же призыва Премудрости несколькими стихами ранее (9,4). Премудрость зовет невежду, чтобы научить его добру; ее антагонистка делает то же самое, чтобы научить его преступлению. Похвала краденой воде и припрятанному хлебу отвечает возгласу Премудрости:

«Приидите, ешьте хлеб мой и пейте вино, мною растворенное!» (Притч. 9, 5).

Внешний образ ложной «Премудрости» достаточно импозантен: она восседает на кресле, которое в обстановке библейскою быта может быть только престолом, привилегией государей, вельмож и авторитетных наставников. Она «шумна» — но ведь и настоящая Премудрость «возвышает глас свой»[90].

Премудрость как свойство Бога. Но наибольшее значение в этих текстах, где Премудрость персонифицируется, имеют значение те места, где Премудрость выступает как принадлежность, собственность или свойство божественное. Что стоит за этими текстами и как соотносятся они с новозаветным откровением и Троичным богословием?

Первая часть книги Притчей (1—9), вероятно, наиболее, поздняя во всей книге, заключает в себе первую попытку богословия Божественной Премудрости. Поэтому, кстати, и вся книга должна быть понимаема в связи с этим.

Основное место о Божественной Премудрости в Притч. составляют главы 8—9, особенно Притч. 8, 22—31.

Но может ли речь идти здесь о некоем Божественном лице, отличном от личности открывающеюся через всю священную историю JHWH, Бога Израилева? Такое предположение совершенно невозможно: среда, в которой возникла книга Притчей, была строго монотеистической… Основной принцип Второзакония: «Слушай, Израиль, JHWH, Бог наш, JHWH един есть» (Втор. 6, 4).

Здесь непременно нужно помнить, что Ветхий Завет есть сень и гадание. Эта характеристика Ветхого Завета довольно точна. Оно имеет в виду, что Ветхий Завет одновременно имеет и понятное законченное значение, объяснимое из себя самого, и направлен к высшему откровению Нового Завета (как гадание, то есть предчувствие).

Как новозаветное откровение того, что прикрыто тайной в Книгах Премудрости, нужно понимать слова ап. Павла о том, что Христос есть «Божия сила и Божия премудрость» (1 Кор. 1,24). В борьбе с арианством святые отцы (св. Афанасий Великий) использовали этот текст для обоснования догмата о боговоплощении, точнее, о божественной природе Иисуса Христа. А в литургике Притч. 9, 1 —11 нашли себе широкое применение как паремия всех Богородичных праздников. Но этот триадологический смысл, для поиска и выяснения которого отцам Церкви пришлось приложить столько усилий (на это уходили годы, даже века) и даже творить новые термины (например, взятый из греческой философии термин «ипостась», который приобрел свое классически догматическое значение далеко не сразу у самих святых отцов), нам теперь ясен ретроспективно, через призму святоотеческих прозрений, которые питают нашу веру, а не из самого текста Ветхого Завета. Текст книги Притчей можно рассматривать как сам по себе, и здесь он не может быть понят как прямое, открытое свидетельство о Премудрости — ипостаси Святой Троицы, так и в русле истории божественною откровения, которые шло по возрастающей, для того чтобы наконец раскрыться в Иисусе Христе.

Как ни парадоксально на первый взгляд, но именно строгий, абсолютный монотеизм (Втор.), в среде которою возникли тексты Премудрости, и привел к их появлению.

«… Именно строгий монотеизм творит церемониал метафизической учтивости, воспрещающей фамильярность. В более ранние, наивные времена можно было говорить о явлении и речи Самого JHWH; позднее та же ситуация описывается так, что является и говорит «вестник/ангел JHWH», и сколько бы сравнительное религиоведение ни говорило о персидских истоках еврейской ангелологии, сам смысл такой замены вытекает из логики монотеизма, иначе того, что Библия называет «страхом Божиим». В силу этой же логики благословляют не Самого Господа, но Его «Имя», говорят не о Нем Самом, но о Его «Славе»… Мотив привилегированного Творения как инструмента Творца приводит к доктрине о вещах, сотворенных прежде сотворения мира: эти сущности — творения в их отношении к Творцу, но как бы изъяты из суммы всего остального Творения…»[91].

К этим библейским понятиям особых Творений — посредников между Творцом и всем Творением — христианская церковь прибавила еще одно: сама Церковь, «созданная прежде солнца и луны» (II послание Климента Римского к коринфянам)[92].

Но вернемся к Премудрости. Можно сказать, что для ветхозаветного Израиля она — то проявление Бога, та сторона Его сущности, которая и обращена к миру. Он сотворен ею, она участвует в его истории. В рамках Ветхого Завета точнее было бы сказать здесь даже не обо всем мире, но опять же об Израиле. Именно здесь, наконец, и смыкается литература Премудрости с главным пафосом проповеди пророков о Присутствии Бога в Израиле. Премудрость Божия и есть это Присутствие. Но это — тема других текстов Премудрости, более поздних, чем Притч. Например, сама Премудрость говорит: «Создатель всех повелел мне, и Произведший меня указал мне покойное жилище, и сказал: Поселись (κατασκήνωσου[93]) в Иакове, и приими наследие в Израиле» (Сир. 24, 8—9).

Еще более красноречивый текст, также относящийся к литературе Премудрости: Вар. 3, 36—4, 4.

«Как «образ» и «прообразована» Премудрость относится к тайне встречи Творца и Творения. «Страх Божий», который есть начало Премудрости, есть адекватный ответ на близость трансцендентною Бога: ни имманентное, ни только — трансцендентное не могли бы внушить такого страха. Страх возникает лишь в парадоксальной ситуации присутствия Трансцендентною»[94].

Речь идет об отождествлении Премудрости и Закона, дарованною Богом Израилю. Вар. 3, 38 и имеет в виду эту Премудрость — Закон, данный Израилю. Известно, как толкуется этот стих в христианской гимнографии, поэтому в русской переводе и стоит «Он».

Этот текст (Вар. 3, 9—4,4) «знаменует закрепление позиций израильскою партикуляризма, благодаря отождествлению Хохмы и Торы. Хохма же, как и Моисеев закон, становится, таким образом, привилегией одного только богоизбранною Израиля»[95].