Центральный для Евангелия от Марка вопрос задает сам Иисус в разговоре в Кесарии Филипповой. Это ключевой момент рассказа: «А вы за кого Меня почитаете?» (Мк 8:29) Чтобы лучше его понять, необходимо понять его место в марковском сюжете.

Евангелие от Марка начинается с краткого надписания: «Начало Евангелия Иисуса Христа, Сына Божия» (Мк 1:1)[7]. Это начальное откровение создает драматический парадокс, который служит главной пружиной рассказа: мы как читатели знаем, кто такой Иисус, но ни один из героев рассказа этого не знает, - кроме, как мы увидим, бесов. Поэтому Евангелие от Марка не детектив, где читатель должен улавливать ключики, чтобы вычислить личность Иисуса. Напряжение в нем создает, как и, скажем, в трагедии «Эдип-царь», ужасное противоречие между знанием читателя и незнанием действующих лиц. Из начала повествования читатель знает, что Иисус есть «Сын Божий», - титул, подтверждаемый гласом с небес сначала при крещении Иисуса (1:11), а затем при преображении (9:7). Для верного прочтения рассказа читатель должен присоединиться к евангелисту в этом исповедании.

Но что значит сказать такие слова об Иисусе, о человеке, который был распят? Тщательно выстроенное повествование Марка помогает нам понять необычность его исповедания. В нем почетный титул «Сын Божий» обретает яркий парадоксальный смысл. Лишь в конце рассказа из уст человеческих звучит верное исповедание; языческий центурион, аутсайдер, видя бесславную смерть Иисуса на кресте, говорит истину: «Истинно этот человек был Сын Божий» (15:39). Здесь, в кульминации рассказа, мы видим цель, к которой приводит евангелист: Иисус может быть познан как «Сын Божий», только когда Он познается как распятый.

Когда мы читаем первую половину Евангелия (1:1-8:26), может показаться, что конец истории будет другим. Иисус появляется на сцене, возвещая приход Царства Божьего и совершая деяния силы: Он изгоняет бесов, исцеляет больных, воскрешает мертвых, успокаивает море и ветер, ходит по воде и дважды умножает хлеба для насыщения больших толп[8]. Одним словом, в первой половине рассказа Иисус очень похож на эллинистического чудотворца, или мага[9]. Он действует как супергерой, имеющий силу Божью побеждать зло.

Великим деяниям Иисуса все время сопутствует неспособность учеников понять, кто Он. Они видят чудеса и все же не разумеют. Хотя, по словам Иисуса, им дано знать тайну Царства Божьего (4:11), они не понимают Иисусовых притчей (4:13; 7:1718), боятся, не имеют веры (4:40) и не понимают значения умножения хлебов (6:52). К 8:4 они даже умудрились забыть о предыдущем чудесном насыщении: «Как можно накормить этих людей хлебом здесь в пустыне?»

Откуда такой отрицательный образ учеников? По мнению некоторых новозаветников, Марк преследует полемические цели: он пытается дискредитировать первых последователей Иисуса, основателей иерусалимской церкви, чтобы оправдать собственную версию Евангелия[10]. Эта гипотеза существует в целом ряде вариантов. Одни говорят, что иерусалимские апостолы представляют строгое соблюдение Закона, другие - что они абсолютизируют чудеса или делают излишний акцент на «устной передаче» (в противовес марковскому предпочтению письменного слова). Однако эти построения неправдоподобны по многим причинам. Во-первых, евангелист сообщает о воссоединении учеников с воскресшим Господом (14:28; 16:7) и предрекает им судьбу верных свидетелей и мучеников за благовестие (13:9-13). Во-вторых, как убедительно показал Роберт Тэнхилл, повествование предлагает читателю отождествить себя с учениками; переживая их провал (например, отречение Петра), читатели-христиане призываются обрести прощение и жить в большей верности Иисусу[11].

И еще более важный момент. Негативный образ учеников приводит читателя к фундаментальной переоценке власти. Соседство Иисусовых деяний силы с непониманием учеников призвано показать: власть ничего не доказывает. Те, кто знают Иисуса только как чудотворца, не понимают его совсем, ибо тайна Царства Божьего состоит в том, что Иисус должен умереть как распятый Мессия. Напряжение между самооткровением Иисуса в чудесах и бестолковостью учеников создает кризис понимания - кризис, который начинает подходить к кульминации в 8-й главе.

После второго чудесного насыщения (8:1-10) Иисус с учениками садятся в лодку, чтобы переправиться через Галилейское море. Иисус, который только что отшил фарисеев, требовавших знамения (8:11-13), предупреждает учеников: «Берегитесь закваски фарисейской и закваски Иродовой» (8:15). Однако ученики, имеющие при себе лишь один хлебец (8:14), полагают, будто их бранят за отсутствие достаточного количества продовольствия. Их тревога абсурдна: Иисус только что насытил семью хлебами четыре тысячи человек! У Иисуса же, судя по Его ответу, скоро иссякнет терпение:

Почему вы говорите о том, что у вас нет хлеба? Все еще не понимаете и не разумеете? Ваше сердце все еще окаменено? У вас есть глаза, и вы не видите? У вас есть уши, и вы не слышите? (8:17-18).

Эти вопросы перекликаются со словами, которыми Иисус ранее объяснил ученикам таинственный смысл своих притч:

Вам дано знать тайны Царства Божия, а тем внешним все бывает в притчах, чтобы они смотрели - и не видели, слушали - и не понимали, чтобы они не обратились и не были прощены[12] (4:11-12).

Из-за своей непонятливости ученики стали людьми «внешними». По-видимому, Иисусовы деяния силы были для них как таинственные и непонятные притчи. Ученики видят умножение хлебов, но волнуются из-за отсутствия у них достаточного количества хлеба, - хотя с ними рядом сам Иисус. Они не понимают, кто находится с ними в лодке.

Иисус напоминает им детали чудесных насыщений, а затем грустно спрашивает: «Неужели все еще не понимаете?» (8:21). Никакого ответа, - вопрос многозначительно провисает в конце сцены, приглашая читателя самому дать ответ.

Следующая сцена - краткий рассказ об исцелении (8:22-26). В нем есть одна любопытная особенность: Иисус исцеляет слепого, и это исцеление - уникальный случай в Евангелиях - протекает в две стадии.

Он, взяв слепого за руку, вывел его за деревню, смочил ему глаза слюной, возложил на него руки и спросил: «Видишь что-нибудь?» Тот, взглянув, сказал: «Вижу людей, но они похожи на деревья...- ходят». Тогда Иисус снова возложил руки на его глаза; и тот внимательно посмотрел, и зрение его восстановилось, и он стал видеть все очень отчетливо (8:22-26).

С учетом акцента на неспособность видеть во время предыдущего диалога в лодке (8:14-21) мы проявим крайнюю близорукость, если не разглядим символического смысла отрывка. Марк поместил этот странный эпизод непосредственно перед ключевым разговором в Кесарии Филипповой, чтобы показать: ученикам скоро возвратится зрение, но - постепенно.

Первая стадия исцеления состоится, когда Иисус заговорит с учениками о самом себе (8:27-30). Сначала Он спрашивает: «Кем Меня считают люди?» Они передают Ему расхожие слухи, и тогда Он предлагает им самим ответить на этот вопрос: «А вы за кого Меня почитаете?[13]» И Петр выпаливает: «Ты - Мессия».

Здесь мы должны быть очень внимательными. Многие не замечают специфики марковского рассказа об исповедании Петра, поскольку в христианской традиции имело огромное влияние изложение этого события согласно Евангелию от Матфея (Мф 16:13-20), где Иисус называет Петра камнем, на котором будет построена Церковь. Однако у Марка мы находим нечто иное. Иисус не хвалит Петра за ниспосланное свыше прозрение (ср. Мф 16:17), а выговаривает ученикам: «И Он укорял [epetimesen] учеников, чтобы они никому о Нем не говорили» (8:30). Очень часто переводы смягчают смысл греческого текста, например: «И Он строго наказал им никому о Нем не говорить». Однако глагол «упрекать» - тот же самый, что и в Мк 3:12, где Иисус затыкает рот бесам, которые кричали: «Ты - Сын Божий». В обоих случаях Иисус резко порицает тех, кто возвещает истину о Его идентичности[14]. Почему?

В первую очередь рассмотрим, что означает исповедание Петра: «Ты - Christos». Вопреки впечатлению, которое создает матфеевская версия эпизода, понятия «Мессия» и «Сын Божий» не синонимичны. В дохристианских источниках мы не встречаем ни единого намека на то, что в ожидаемом Мессии видели фигуру сверхъестественную или божественную. Собственно говоря, в иудаизме вообще не было единой концепции Мессии (букв, «помазанника»)[15]. Тем не менее в контексте I века слово «Мессия» у многих ассоциировалось с помазанным правителем, который победит врагов Израиля (особенно римлян) и восстановит царский престол Давидов. Ожидание такой мессианской фигуры ярко выражено в Псалмах Соломона, собрании еврейских молитв, составленном в I веке до н.э.

Воззри, Господи, и поставь для них Царя их,

сына Давидова, править рабом Твоим, Израилем,

во время, известное Тебе, о Боже!

Укрепи его силой разрушить нечестивых правителей,

очистить Иерусалим от язычников,

которые попирают его к разрушению;

в премудрости и праведности изгнать

грешников из наследия их;

сокрушить высокомерие грешников как сосуд горшечника;

все существо их разбить жезлом железным;

уничтожить беззаконные народы словом уст его...

Он соберет народ святой, который он поведет в праведности;

и будет судить племена народа, очищенного Господом, Богом их...

И он будет праведным царем над ними, наученным Богом.

Не будет нечестия среди них во дни его,

ибо все будут святы,

и царем их будет Владыка Мессия[16].

В свете таких горячих ожиданий исповедание Петром Иисуса как «Мессии» приобретает коннотации, глубоко националистические и ориентированные на проявление власти. Петр уже начал «видеть» Иисуса, но пока еще несовершенно, как слепой, который видел «ходящие деревья». Следовательно, упрекая учеников, Иисус не отвергает титул «Мессия», но вводит новое и совершенно необычное учение:

Тогда Он начал учить их, что Сын Человеческий должен претерпеть великое страдание и быть отвергнутым старейшинами, первосвященниками и книжниками, и быть убитым, но через три дня воскреснуть (8:31).

Смысл мессианства переосмысливается в свете страданий Сына Человеческого[17].

Не удивительно, что Петру трудно усвоить такое учение. Между ним и Иисусом даже происходит обмен упреками:

И Петр отозвал Его в сторону и начал упрекать [epitiman] Его. Но обернувшись и глядя на своих учеников, Он упрекнул [epetimesen] Петра и сказал: «Иди за мной, сатана! Ибо ты думаешь не о Божьем, а о людском! (8:326-33).

Характеристика Петра как сатаны не случайна. В этой сцене Петр выступает как искуситель и противник. То, как Иисус определил свое мессианство, противоречило всем ожиданиям и всем нормальным канонам политической эффективности. Возражение Петра (казалось бы, разумное) есть не что иное, как предложение Иисусу отречься от себя и от своей миссии, а значит, капитулировать перед сатаной. Иисус решительно отвергает его и утверждает, что Он будет Мессией страдающим. Такого поведения требует от Него послушание Богу.

Но это еще не все. Иисус говорит, что Его призвание страдать не уникальное. К этому же Он зовет всех, кто пойдет за Ним.

И подозвав народ с учениками своими, сказал им: «Кто хочет.идти за Мною, пусть отречется от себя и возьмет крест свой и следует за Мною. Ибо, кто хочет жизнь свою спасти, тот потеряет ее; а кто потеряет жизнь свою ради Меня и благовестия, тот спасет ее» (8:34-35).

Ученики Мессии призваны идти за Ним по пути страдания, отвержения и смерти. Но Марк называет эту весть «благовестием»! Что же это за весть?

В любом случае очевидно: хотя мессианство Иисуса ученики, возможно, и признали, смысл мессианства им еще во многом не открылся. Как и в случае со слепым, зрение возвращается не сразу. Отчетливо увидеть вещи они смогут лишь гораздо позже, после распятия. Собственно, Марк нигде прямо не говорит о четком признании ими истинного характера мессианства; повествовательная стратегия Марка призывает читателя самому сделать вывод, самому ответить на вопрос «А вы за кого Меня почитаете?», - ответить, исповедуя Иисуса распятым Мессией. Для марковской этики это исповедание исполнено сурового смысла: быть учеником Иисуса, значит, формировать себя Тем, кто умер на кресте, умер оставленным. Когда мы принимаем ответ Марка на вопрос «А вы за кого Меня почитаете?», мы не просто делаем богословское утверждение относительно личности Иисуса - мы делаем выбор и относительно своей личности.

После ключевого разговора с учениками в Кесарии Филипповой (8:27-9:1) деяния силы почти прекращаются: мы находим лишь один экзорцизм (9:14-29), одно исцеление (10:46-52) и одно проклятие смоковницы (11:12-13, 20-21). Даже в сцене с экзорцизмом в словах Иисуса звучит нетерпение и неохота: «О поколение без веры! Долго ли Мне еще быть среди вас? Долго ли Мне еще вас терпеть? Приведите его ко Мне» (9:19). Создается впечатление, что теперь чудотворение больше не выражает Его миссию, а только отвлекает от нее. Рассказ движется к Голгофе.

Рассматривая ситуацию в свете Кесарии Филипповой, мы видим: Марк искусно сплел повествование таким образом, чтобы обрести герменевтический контроль над преданиями об Иисусе как о чудотворце. Те, кто видят в Иисусе носителя силы - сверхъестественной или политической, - Его не поняли. Правильно понять Его можно только как Сына Человеческого, который отказался от власти, чтобы страдать и умереть. Крест становится контрольным символом для интерпретации личности Иисуса. Поэтому вопрос «А вы за кого Меня почитаете?» обретает окончательный ответ в исповедании: «Истинно этот человек был Сын Божий», - исповедании, которое может быть правильно произнесено только у подножия креста.

В ходе рассказа мы узнаем, что крест не только важен для личности Иисуса - таинственным образом он нужен и другим людям. Хотя Марк не пытается подробно объяснить, каким образом смерть Иисусова спасает Его учеников, об искупительном ее характере сообщается в двух отрывках, находящихся в важных местах повествования. В 10:45 Иисус говорит: «Сын Человеческий пришел не для того, чтобы Ему служили, но чтобы самому послужить и отдать свою жизнь как выкуп за многих». Позднее, во время последней трапезы с учениками, предвидя свою приближающуюся смерть, Иисус совершает пророческий символический акт. Он дает ученикам хлеб и вино, поясняя: «Возьмите, это - Мое тело» и «Это - Моя кровь завета, за многих изливаемая» (14:22-24). Здесь смерть Иисусова осмысляется как жертва, запечатывающая завет с Богом ради «многих». Лаконичное речение в 10:45 также содержит аллюзию на образ Страдающего Раба из Книги Исайи (Ис 52:13-53:12), который стал «жертвой за грех» и понес на себе беззаконие многих...[18] Располагая столь значимыми в богословском плане повествовательными ключами, мы не можем не читать марковский развернутый рассказ о Страстях как рассказ о предложенной Иисусом жертве, об отдаче Им собственной жизни ради народа Божьего.