Матфей сохраняет характерную для ранних преданий апокалиптическую эсхатологию: он верит в будущее славное пришествие Сына Человеческого, воскресение мертвых и Страшный суд (например, 16:27; 22:23-33; 24:3-44; 13:24-27, 36-43). Тем не менее, по сравнению с более ранней ролью апокалиптических традиций как основания надежды у Павла и Марка, мы наблюдаем ряд небольших изменений. Матфей несколько иначе использует эсхатологические мотивы и по-иному сопрягает их с другими элементами богословия. Для нашего понимания нравственной позиции евангелиста эти тонкости имеют самое принципиальное значение.

(А) Ослабевание эсхатологической неотложности. Во-первых, для Матфея не столь характерно ожидание скорой эсхатологической развязки. Это не сразу бросается в глаза, ибо Матфей согласен, что «в час, какой не думаете, придет Сын Человеческий» (24:44) и что Церковь должна быть начеку. Однако время, прошедшее между распятием и моментом написания Евангелия, - полвека, а то и больше - не могло не внести свои коррективы. Иисус воскрес, но мир по-прежнему существует... Ход времени нашел отражение в комментарии евангелиста относительно распространившегося среди евреев слуха, что ученики попросту выкрали тело Иисуса: «И пронеслось это слово между иудеями до сего дня» (28:15). Погиб Храм (см. 24:1-2), но история продолжается. Судя по всему, Матфей настроен на то, что эсхатологической развязке будет предшествовать продолжительный исторический период. Иисус учредил Церковь (институт, построенный на исповедании Петра; 16:18), миссия которой - благовествовать миру (24:14). На выполнение же этой миссии нужно время. Даже некоторые христиане стали думать: «Не скоро придет господин мой», - и вести себя безответственно (24:48-49). Против такого поведения Матфей предостерегает, но сама необходимость в предостережении весьма показательна (ср. 2 Петр 3:3-4). И в завершающем Евангелие обетовании о присутствии Иисуса с общиной «всегда, до скончания века» вроде бы слышится намек на предположение, что Конец наступит не сразу. Евангелист верит в последний Суд, но это ожидание не носит напряженный характер.

(Б) Присутствие Иисуса. В терпеливом своем ожидании евангелист утешается пониманием: воскресший Господь присутствует в своей Церкви. И, если для Марка настоящее - суровое время отсутствия Господа, время ожидания парусин, то Матфей неоднократно заверяет читателей: Иисус уже пребывает со своим народом. Первый раз эта тема появляется в рассказе о пророчестве перед Рождеством, когда явившийся Иосифу во сне ангел объявляет о богоугодности беременности Марии:

Все это произошло, да сбудется реченное Господом через пророка: «Се, дева во чреве приимет и родит сына, и нарекут имя ему: Еммануил», что значит: «с нами Бог» (1:22-23).

Это последнее пояснение («что значит...») - очень характерный для Матфея прием. Евангелист желает, чтобы смысл не ускользнул ни от кого. Иисус станет Тем, в ком Бог присутствует со своим народом.

Мы уже встречали эту тему в наставлениях Иисуса относительно церковной дисциплины. Он - там, где двое или трое собраны во имя Его. Такое обетование перекликается с одним из раввинистических преданий об изучении Торы: «Если сидят двое, и слова Закона между ними, то Шехина [«Божественное Присутствие»] пребывает среди них»[23]. Если эта традиция существовала уже во времена Матфея, то, возможно, 18:20 - дополнительный намек на то, что отныне Иисус занимает место Торы. Но в каком же смысле можно говорить о присутствии Иисуса? Может быть, по аналогии с раввинистическими традициями, Он присутствует в некоем тексте, и под собранием во имя Иисуса подразумевается собрание для изучения Его слов, записанных в Евангелии от Матфея? Куда более вероятен другой вариант: видение Матфея здесь отчасти похоже на видение Павла. Евангелист имеет в виду духовное присутствие Иисуса с молящейся общиной. Магистериум не ограничивается каким-то одним авторитетным текстом и не передается через авторитет институциональный. Он укоренен в личном присутствии Иисуса в «экклесии». В любом случае благодаря этому присутствию Церковь уже может в каком-то смысле пережить полноту и ясность. Второе пришествие - впереди, но острота ожидания отчасти смягчается утешением, которое дает уже существующее присутствие Иисуса.

Не случайно наличие этой темы - и в конце Евангелия. Давая ученикам поручение, Иисус говорит: «Я с вами всегда...» (28:16-20)... Красной линией она проходит через все повествование.

Ведь и значительную часть остального материала евангелист переработал так, чтобы подчеркнуть: Бог присутствует с нами в Иисусе. Матфей не только ведет исторический рассказ о прошлых событиях, но и несет Весть о пребывании и действии Иисуса в Церкви. Для иллюстрации возьмем один пример.

Посмотрим, как Матфей адаптирует марковский рассказ о хождении Иисуса по воде (Мк 6:45-52/Мф 14:22-33). Это позволит нам увидеть, что предания о чудесах он понимает как аллегории присутствия Иисуса. Матфей вносит две существенные модификации.

Во-первых, он рассказывает, как Петр вышел из лодки и пошел по воде к Иисусу (14:28-31). Это сообщение поистине напрашивается на аллегорическое прочтение. Лодку (читай: Церковь) захлестывают волны и ветер (читай: вражда и гонения). Таинственным образом приходит на выручку Иисус. Петр, глава и символ учеников, отваживается подражать чудесам Иисуса, но начинает тонуть, и Иисусу приходится его спасать. Петр (все еще символическая фигура!) получает упрек за маловерие. Когда они входят в лодку и ветер стихает, ученики склоняются перед Иисусом со словами: «Истинно Ты - Сын Божий».

Это последнее событие представляет собой вторую крупную модификацию. У Марка дело обстоит несколько иначе: когда Иисус оказывается в лодке и ветер стихает, евангелист горько замечает: «Они чрезвычайно изумлялись в себе и дивились, потому что не вразумились чудом над хлебами, потому что сердце их было окаменено» (6:52). Ни понимания, ни преклонения, ни исповедания - только изумление. Матфей находит такое положение дел совершенно неудовлетворительным и снабжает рассказ должной доксологической концовкой, хотя это несколько умаляет значение последующего исповедания Петра в Кесарии Филипповой. Рассказ об исповедании учениками богосыновства Иисуса, несомненно, имеет особое звучание для матфеевской общины (да и вообще для всей будущей Церкви), которая также может ждать и молиться, чтобы Иисус пришел и избавил ее от горестей и невзгод.

Вывод: смысл, вкладывавшийся Матфеем в этот рассказ, можно понять, только рассмотрев его как аллегорическое обетование о присутствии Иисуса с Церковью, а значит, и как призыв отбросить сомнения. Такого рода обетования у евангелиста не отменяют надежды на парусию. Однако они существенно уменьшают накал чаяний.

(В) Эсхатология как эсхатологическое основание. Третий новый аспект в использовании Матфеем апокалиптической эсхатологии - самый очевидный. У Матфея эсхатология превращается в одно из важных оснований нравственного поведения. Снова и снова в качестве мотивации для послушания выступают награды и наказания, ожидающие людей после Страшного суда. Конечно, эта идея присутствовала уже у Павла и у Марка, но Матфей многократно увеличивает ее значимость. Особенно хорошо это заметно в 24:37-25:46 - отрывке, где он добавляет к марковской апокалиптической речи пять единств, подчеркивающих необходимость готовиться к явлению Сына Человеческого.

Первое из этих единств (24:37-44) включает ряд речений, подчеркивающих неожиданность наступления Суда. Приход Сына Человеческого уподобляется потопу во дни Ноя или вору, вламывающемуся в дом среди ночи.

Остальные четыре единства - притчи о Суде. Сюда входят: притча о верном и неверном рабе (24:45-5 1), притча о десяти девах (25:1-13), притча о талантах (25:14-30), притча об овцах и козлищах (25:31-46). Основная мысль притчи о десяти девах - такая же, что и в 24:37-44: «Бодрствуйте, потому что не знаете ни дня, ни часа» (25:13). Остальные три притчи подчеркивают непосредственную связь между правильным ведением дел и судьбой на Страшном суде. Те, кто бьет других рабов и растрачивает собственность господина, кто не откликается на нужды голодных, больных и узников, - все они будут выброшены «во тьму внешнюю, где будет плач и скрежет зубов» (25:30). Напротив, те, кто исполняет свой долг, творчески использует доверенные им ресурсы, кто служит беднякам, - пойдут «в вечную жизнь» (25:46). Этими рассказами евангелист желает вселить в слушателей страх Божий и тем самым подтолкнуть их к исполнению воли Божьей, - пока еще не поздно, пока на них не пришел Суд.

Неверно думать, что Матфей дает здесь только основание для послушания. Он определяет также и важные этические нормы. Эти нормы имеют отношение прежде всего к справедливому и милостивому обращению с другими людьми, а также к ответственному использованию имущества. (Впрочем, судя поучению о собственности в Мф 6:19-34 и 19:16-30, притчу о талантах следует интерпретировать в аллегорическом ключе. Это не просто буквальное учение о том, как правильно вкладывать деньги.)

Притча об овцах и козлищах, устанавливающая заботу о нуждающихся в качестве основного критерия эсхатологического суда Божьего над человеческими делами, глубоко повлияла на христианское воображение. И она снова акцентирует милосердие как главный признак Царства Божьего.