Церковь воплощает силу воскресения среди еще не искупленного мира. Понятием «новое творение» мы здесь обозначаем диалектическую эсхатологию, которая красной линией проходит через весь Новый Завет[17]. В нынешнее время, между воскресением и парусией, новое творение уже присутствует, хотя и не полностью.

Все творение совокупно стенает и мучается доныне. И не только творение, но и мы сами, имея первые плоды Духа, и мы в себе стенаем, ожидая усыновления, искупления тел наших (Рим 8:22-23).

Эсхатологичность жизни во Христе придает христианскому существованию странную особенность: христиане могут одновременно радоваться в страдании и ждать, когда нынешний порядок вещей пройдет. Мы не можем повторить фразу из популярной рекламы: «Лучше не бывает», - ибо знаем, что будет лучше. Мы - как волхвы у Элиота: нам нет «покоя в старых владеньях»[18].

Или, вспоминая замечательную фразу Павла: церковь – община тех, «на ком встретились концы веков» (1 Кор 10:11)[19]. Мы знаем, что во Христе силы ветхого века приговорены, и уже явлено новое творение. Но утверждать о полном присутствии этого творения пока невозможно, а потому мы делаем эсхатологическую оговорку: «еще не время». Таким образом, новозаветная эсхатология выносит суд как над нашим отчаянием, так и над нашим самодовольством. Всякий раз, когда мы вкушаем хлеб и пьем от чаши, мы возвещаем смерть Господа... доколе Он не придет. Именно в этом аномальном, наполненном надеждой интервале новозаветные авторы и пытаются осмыслить волю Божью об общине[20].

Таковы три образа, которые помогут нам вынести этические уроки из новозаветных текстов. Необходимо, однако, сделать несколько пояснений относительно того, откуда они взялись, как их использовать и каковы их ограничения.

Первое. Не следует полагать, что эти образы - результат строго научного или объективного толкования каких-то новозаветных текстов. Действительно, я пришел к ним в ходе долгих лет преподавания Нового Завета и индуктивного размышления над его цельностью. (Некоторые результаты такой индукции я представил в части I.) Однако не менее верно и другое: на мое критическое прочтение текстов оказала глубокое влияние моя принадлежность к живой верующей общине, которая научила меня видеть в Писаниях целостное выражение рассказа о божественной благодати. Джордж Линдбек, прочитав один из первых набросков моих размышлений о синтезе, справедливо заметил: они «опираются на магистральную христианскую традицию канонического прочтения, восходящую к Иринею Лионскому», и отражают богословие, «полностью созвучное христологическим, три-нитарным и антимаркионитским решениям церкви»[21]. Общинные обычаи и традиции интерпретации повлияли как на мое решение дескриптивной задачи, так и на мой синтез. Это - яркая иллюстрация того, о чем я говорил ранее: все четыре задачи новозаветной этики тесно взаимосвязаны и пересекаются.

Второе. В своих толкованиях и синтезе я не просто повторяю традиционную точку зрения. Я предлагаю читателю новый интерпретативный «перформанс», продукт живой встречи с текстами, которые ставят вопросы, не обязательно впрямую задаваемые традицией. Я попытался делать то, что должен делать любой серьезный экзегет: слушать тексты с помощью лучших критических методов и определять их свидетельство для настоящего времени. (Яркая иллюстрация - мое прочтение Евангелия от Марка. С интерпретацией, предложенной в главе 3, согласятся многие современные новозаветники. Однако до конца XX века никто в церкви не видел в этом Евангелии парадоксального представления о нравственной жизни и сопротивления эпистемологическому закрытию). Это означает, что решение мною дескриптивной и синтетической задач не решает вопрос раз и навсегда. Вопрос лишь в том, насколько оно полезно. Другие читатели, настроенные не менее серьезно, могут взглянуть на новозаветные тексты в ином ракурсе. Никто не заставляет нас читать их как размышления о рассказе, ключевые образы которого - община, крест и новое творение. Я хочу сказать лишь одно: синтетическое прочтение, ориентирующееся на эти образы, действительно способно увидеть в Новом Завете цельную нравственную концепцию.

Третье. Прочтение новозаветных свидетельств в свете этих ключевых образов не снимает автоматически всех противоречий и трудностей. Оно не позволяет закрыть споры о том, как использовать Новый Завет в наше время. Оно лишь подводит нас к следующему шагу - герменевтическому размышлению. Собственно говоря, и функция-то этих образов раскроется лишь в ходе нашего использования их в части IV, когда мы попытаемся перейти к решению конкретных этических проблем.

Четвертое. Можно спросить, важна ли последовательность образов. Я бы сказал, что она важна. Ставя общину на первое место, мы утверждаем: Божий замысел о богоизбранном народе предшествует самим новозаветным текстам, ибо Церковь находится в глубокой преемственности с Израилем[22]. Ставя крест в середину, мы утверждаем: смерть Иисуса - кульминация и поворотная точка эсхатологической драмы. Ставя новое творение на последнее место, мы утверждаем: Церковь живет в ожидании будущего искупления Богом творения. Иными словами, эти образы следует осмысливать в рамках единого сюжета.

Пятое. Можно спросить, не становятся ли община, крест и новое творение де-факто каноном в каноне, если их использовать так, как я предлагаю[23]. Ответ - да, становятся, хотя и несколько необычным способом. Они превращаются в «правило» для интерпретации. Однако они не заменяют и не исключают ни одного из канонических текстов. Следует четко помнить о функции этих синтетических образов. Это не принципы, которые можно применять к анализу этических вопросов независимо от текстов, из которых они взяты. Они - линзы, которые помещают канонические тексты в фокус и позволяют увидеть центральные и фундаментальные моменты в этической концепции Нового Завета в целом.