***
Итак, Евангелие от Марка имеет открытый конец, словно призывающий читателей дописать своей жизнью рассказ до конца. Матфей пользуется совершенно иной повествовательной стратегией. Концовка Евангелия от Матфея сводит воедино все нити рассказа и дает ученикам (а также читателям) четкое поручение:
Одиннадцать же учеников пошли в Галилею, на гору, куда повелел им Иисус. И, увидев Его, поклонились Ему; а иные усомнились. Иисус же подошел и сказал им: «Дана Мне всякая власть на небе и на земле. Итак, идите и сделайте учениками все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святого Духа, уча их соблюдать все, что Я повелел вам. И помните: Я с вами всегда, до скончания века» (Мф 28:16-20).
Евангелие от Марка заканчивается обещанием, что Иисус «пойдет впереди» учеников в Галилею. Однако явлений Воскресшего Марк не описывает. «Он воскрес, Его нет здесь». Напротив, Евангелие от Матфея заканчивается непосредственным присутствием воскресшего Господа, который обещает пребывать с учениками во все дни, до скончания века. Это утешительное слово дает прочную основу жизни и миссии Церкви (ср. Мф 7:24-25).
Евангелия от Матфея и от Марка отличаются далеко не только концовками. Матфей, включая почти весь марковский материал, постоянно старается снять двусмысленности, разъяснить загадки и предоставить логические завершения.
Джон Доминик Кроссан предлагает очень интересную классификацию повествований по их позиции в отношении «мира». (Понимая «мир» как общепринятое понимание реальности, господствующее в культуре, к которой обращено повествование.) Повествовательный текст создает собственный мир. И Кроссан задает эвристический вопрос: как мир повествования соотносится с «миром» его культурной среды? Далее он предлагает распределить повествования по спектру, охватывающему пять категорий: миф, аполог, действие, сатира и притча. Различие между ними можно кратко сформулировать так: «Миф упрочивает мир. Аполог защищает мир. Действие описывает мир. Сатира нападает на мир. Притча разрушает мир»[1].
Кроссан разрабатывает эту типологию, чтобы показать, как притчи Иисуса разрушают мир. Однако мы можем воспользоваться его классификацией для осмысления глубоких различий между Матфеем и Марком. (Такого рода подход не предполагает вынесения какого-либо суждения относительно исторической достоверности использованных евангелистами преданий. Повествовательные миры создают и история, и вымысел. Скажем, исторические труды Иосифа Флавия - аполог.) В категориях Кроссана Евангелие от Марка будет притчей, а Евангелие от Матфея окажется где-то между мифом и апологом.
Матфей одновременно создает упорядоченный символический мир, в котором Иисусу дана всякая власть на небе и на земле, и защищает его от альтернативных мировоззрений. Увидеть, как он это делает, можно, рассмотрев следующие темы: образ Иисуса-учителя, ученичество как формирование общины, эсхатология как основание для этики. Мы проанализируем эти темы, а затем кратко охарактеризуем исторический фон, с учетом которого необходимо интерпретировать творческое использование Матфеем преданий об Иисусе. Мы также сделаем выводы относительно повествовательного мира Матфея как контекста для нравственного суждения и действия.
