(А) Рассматривать весь спектр канонических свидетельств. Когда мы пытаемся увидеть в новозаветных свидетельствах единство, будь то по общему или частному вопросу, мы должны принять во внимание все тексты, имеющие к нему отношение. Нельзя выдергивать отдельные места, забывая про отрывки, которые могут их уравновесить. И чем более целостным будет наш подход, тем более адекватным будет наше этическое суждение. Остерегайтесь толкователей, которые всегда цитируют только Haustafeln (напр., «рабы, во всем повинуйтесь своим земным господам» Кол 3:22) и пренебрегают Гал 5:1 («Для свободы Христос освободил нас. Стойте же твердо и не покоряйтесь опять игу рабства»), - или наоборот.

(Б) Не надо сглаживать противоречия. Иногда противоречие между двумя текстами выглядит принципиальным. Однако экзегету непозволительно искажать смысл текстов, пытаясь привести их к общему знаменателю. Типичный образец такого искажения - толкование Нагорной проповеди в свете Павла (или, точнее говоря, интерпретации Павла деятелями Реформации): жесткие требования Нагорной проповеди рассматриваются как невозможные для исполнения и предназначенные лишь показать грешникам их полную зависимость от божественной благодати. Эти толкователи попросту затыкают Матфею рот и превращают Нагорную проповедь в инструмент собственного понимания Павлова богословия[5]. Такой подход, разумеется, недопустим.

Следует также противиться искушению сглаживать противоречия через апелляцию к универсальным принципам (любовь, справедливость и т.д.) или диалектические компромиссы. Это чистейший самообман. Ведь, скажем, Рим 13 и Откр 13 не взаимодополняющие выражения некоего единого принципа или единого новозаветного понимания государства[6], а принципиально разные подходы к отношению между христианством и Римской империей. Не вправе мы и решать проблему, подыскивая «золотую середину», которая позволила бы нам спокойно существовать как гражданам современного демократического государства. Если предоставить этим текстам голос, они заставят нас либо сделать выбор между ними, либо отринуть их обоих. И каким бы ни оказался наш синтез новозаветных свидетельств, он должен признавать наличие такого рода противоречий[7]. Мы ищем синтеза, но нельзя в угоду ему искусственно сглаживать острые углы.

В попытке «использовать» Новый Завет для этики следует проявлять осторожность и не выводить универсальные принципы и максимы из текстов, литературный жанр которых плохо поддается подобной аналитической редукции. Например, притчи, как и апокалиптические образы, сопротивляются парафразу. Какой нравственный принцип можно извлечь из притчи о семени, которое таинственным образом прорастает и тянется вверх (Мк 4:26-29), или притчи о неверном управителе (Лк 16:1-8)? Какую нравственную максиму можно вывести из видения Нового Иерусалима, которому не нужен «свет солнца и луны» (Откр 21:9-22:5)? В поисках этической актуальности нельзя утрачивать остроту восприятия, чуткость к литературным особенностям текста. В конце концов, Новый Завет не сборник этических трактатов. Его главные тексты - повествования (Евангелия и Деяния), Пасторские послания отдельным конгрегациям (Павловы послания) и глубоко символическое апокалиптическое видение (Откровение). Лишь Соборные послания имеют форму нравственного наставления для Церкви в целом. Желая увидеть единство новозаветной этики, мы должны уважать характер этих свидетельств. Единство, которое мы ищем, - это единство текстов, ни теоретических, ни пропозициональных по своему способу выражения.

Эти три методологических принципа помогут нам остаться интеллектуально честными: наш синтез будет уважать тексты и не исказит их смысла. Складывая картинку-загадку, мы оперируем всеми ее кусочками и не подрезаем у этих кусочков углы. Однако сами по себе данные принципы могут привести к расщеплению, а не к синтезу: мы найдем больше противоречий, чем единства. Может показаться, что в новозаветной этике нет ни склада, ни лада. Эрнст Кеземан сформулировал проблему очень остро:

Новозаветный канон как таковой не обеспечивает основы для единства Церкви. Скорее, он дает основу для разнообразия в исповеданиях веры[8].

Итак, перед нами вопрос: вправе ли мы считать, что за многообразием стоит некое единство? Или, применительно к этике: можно ли, уважая вышеизложенные принципы, обнаружить в Новом Завете общую этическую позицию? Христианская традиция отвечает на этот вопрос утвердительно. Однако в чем же тогда состоит это единство?