Некоторых читателей может удивить, что я не предлагаю любовь в качестве одной из объединяющих тем для новозаветной этики. Ведь, согласно распространенному мнению, Новый Завет говорит в первую очередь о любви! И если мы откроем Павловы послания, Евангелие от Иоанна или Иоанновы послания, то увидим, что в них любовь - главный элемент (или один из главных элементов) христианской жизни. Любовь - «превосходнейший путь» (1 Кор 12:31-13:13), исполнение Закона (Рим 13:8), новая заповедь Иисуса (Ин 13:34-35), откровение свойств Бога, которые должны быть отражены в отношениях внутри общины верующих (1 Ин 4:7-8).

Действительно, в этих текстах любовь лежит в основе христианской жизни. Однако я не случайно исключил ее из числа центральных образов. Причин тому несколько.

Первая причина. Любовь не удовлетворяет первому из вышеперечисленных критериев, которые мы обсуждали в начале главы. Ряд новозаветных авторов не делает центрального тематического акцента на любви.

В Евангелии от Марка двойная заповедь любви (Мк 12:28-34) -изолированный элемент, не подкрепленный в рассказе другими ссылками на любовь. В своем повествовательном контексте эта перикопа, часть цикла эпизодов со спорами (11:27-12:44), показывает, что еврейские религиозные власти осуждены теми самыми нормами, которые они признают[24]. Да, конкретно в этом отрывке любовь играет большую роль: величайшие заповеди Торы - любовь к Богу (Втор 6:4-5) и ближнему (Лев 19:18). Однако у Марка пришествие Иисуса затмевает Тору. Следовательно, христианское ученичество состоит не просто в исполнении заповедей Закона, хотя бы и величайших. Нигде в Евангелии от Марка Иисус не заповедует ученикам любви; ученичество определяется не через любовь, а через взятие на себя креста и следование за Иисусом. Если бы Евангелие от Марка было единственным в новозаветном каноне, было бы очень трудно постулировать любовь в качестве одного из основных мотивов христианской этики[25].

Послание к Евреям и Апокалипсис упоминают о любви лишь эпизодически. В основном эти упоминания касаются любви Божьей к людям, как, например, в Евр 12:6, где цитируется Притч 3:12: «Господь, кого любит, того наказывает». Лишь однажды Послание к Евреям говорит о любви как об идеале или императиве:

Будем держаться исповедания нашей надежды неуклонно, ибо верен Обещавший. И подумаем, как поощрять друг друга к любви и добрым делам, не забывая встречаться (как есть у некоторых обычай); но будем увещевать друг друга, - тем более, что вы видите приближение этого Дня (Евр 10:23-25).

Послание к Евреям, как видно даже из этого увещания, делает акцент не столько на любовь, сколько на такие качества, как терпение и верность исповеданию, - по примеру Иисуса, который был послушен в страдании (5:7-10; 12:1-2).

Апокалипсис также акцентирует в первую очередь свидетельство и терпение святых, которые «не возлюбили свои жизни даже до смерти» (Откр 12:11). Единственные упоминания о любви как о качестве или обязанности общины можно встретить в двух кратких отрывках в посланиях семи церквам. В одном случае фиатирскую церковь хвалят за ряд добродетелей, среди которых упомянута и любовь: «Знаю твои дела - твою любовь, веру, служение и терпение...» (Откр 2:19). (Похвала, впрочем, несколько теряется на фоне сурового упрека в последующих стихах.) В другом случае эфесская церковь укоряется в недостатке любви:

Но имею против тебя то, что ты оставил первую любовь твою. Итак, вспомни, откуда ты ниспал, и покайся, и твори прежние дела (Откр 2:4-5).

Я бы не сказал, что авторы Послания к Евреям и Апокалипсиса индифферентны к любви. Но уж очень редко они о ней упоминают. И при всяком таком упоминании любовь практически идентифицируется с добрыми делами, - лишь в Откр 2:4 мы видим намек на то, что любовь есть нечто большее, чем просто хорошее поведение. В общем, Послание к Евреям и Апокалипсис можно присоединить к Евангелию от Марка как отражение нравственной концепции, в которой любовь не является одним из ключевых факторов. Вместо этого все три вышеназванных свидетельства зовут Церковь к строгому послушанию в страдании - по примеру Иисуса.

Еще более поразительное свидетельство - Деяния Апостолов. В этой книге нет ни слова «любовь», ни слова «любить». Когда Лука резюмирует апостольскую проповедь, он даже не упоминает о любви. Этот наш главный источник по жизни ранней Церкви ни заповедует любовь, ни призывает читателей ее ощущать или претворять в жизнь. Даже в программных описаниях совместной жизни первой иерусалимской общины (2:42-47; 4:32-37) подчеркивается не добродетель любви, а сила Божья и единство. Пожалуй, христианские читатели настолько привыкли считать любовь основной характеристикой христианской жизни, что они подсознательно привносят ее в Деяния. Однако такое толкование излишне сентиментально. Ведь отсутствие в Деяниях слова «любовь» не случайно: оно отражает представления Луки о Церкви. Деяния - книга не о любви, а о силе. Ее главная тема - торжествующее шествие Церкви, облеченной Духом, по римскому миру. Конечно, Лука не выступал против любви: некоторые отрывки - однако их меньше, чем можно предположить, - заповедуют любовь в качестве нормы или правильного отклика на весть Иисуса (Лк 6:27-36; 7:36-50; 10:25-28 [с притчей о милосердном самарянине как примере любви к ближнему]). Однако повествование Деяний о возникновении и росте Церкви никак не получится включить в общий новозаветный синтез под рубрикой «любовь».

Что же получается? Наш краткий обзор показывает, что по крайней мере в четырех важных новозаветных текстах (Евангелии от Марка, Деяниях Апостолов, Послании к Евреям и Апокалипсисе) любовь не входит в число ключевых образов. Иначе говоря, синтез новозаветной Вести, основанный на теме любви, неминуемо выведет эти произведения на периферию канона. И конечно, для нас это неприемлемо. Зато образы общины, креста и нового творения позволяют поместить их в фокус наряду с прочими каноническими свидетельствами. Поэтому, сколь бы важную богословскую роль ни играл мотив любви у Павла и Иоанна, он не может быть общим знаменателем для новозаветной этики.

Вторая причина. Любовь - строго говоря, не образ, а интерпретация образа. То, что Новый Завет подразумевает под «любовью», воплощается в кресте. 1 Ин 3:16 говорит об этом просто и ясно: «Любовь познали мы в том, что Он положил за нас Свою жизнь, - и мы должны полагать жизни свои друг за друга». Содержание слова «любовь» исчерпывающим образом объясняет крестная смерть Иисуса, причем вне ее это слово вообще лишено смысла. Добавлять любовь в качестве четвертого центрального символа было бы не просто излишне: тем самым мы бы перешли от конкретного образа креста к концептуальной абстракции.

Третья причина. (Связана со второй причиной.) Слово «любовь» стало затасканным, утратило способность различать. Им прикрывают самые разные формы потворства собственным желаниям. Стэнли Хауэрвас заметил:

Этика любви - часто лишь прикрытие для этического релятивизма[26].

То и дело слышишь: нельзя предъявлять к членам Церкви слишком высокие требования, ибо «любовь», дескать, включает всех, не будучи особенно взыскательной (например, в плане необходимости делиться или сексуальной верности). Любовью часто даже легитимируют внебрачные сексуальные связи или насилие.

В этих случаях употребление этого понятия обессмысливается! Ведь библейский рассказ учит нас, что нельзя сводить любовь Божью к «включению всех»: подлинная любовь зовет нас к покаянию, строгости, жертве и преображению (см., например, Лк 14:25-35; Евр 12:5-13). Мы можем заново обрести силу любви лишь одним способом: если поймем, что ее смысл открывается в новозаветном рассказе об Иисусе, - а значит, в кресте[27].

С этой последней причиной мы переходим в проблематику более герменевтическую, чем синтетическую. Самой по себе этой причины недостаточно, чтобы отказываться от использования любви в качестве синтетической линзы. Однако в сочетании с другими вышеизложенными соображениями она подсказывает, что при осмыслении новозаветной этики, любовь в качестве центрального образа создаст больше путаницы, чем ясности.

Сходные проблемы возникают при использовании освобождения как центрального образа. Об освобождении много говорят Лука (в двух томах своего сочинения) и Павел. Как показал Дэвид Ренсбергер, возможно даже читать Евангелие от Иоанна как свидетельство освобождения Богом общины, угнетенной отчуждающими силами «мира сего»[28]. Однако сюда не вписывается тематика некоторых других новозаветных текстов. Особенно трудно читать под этим углом Послание к Ефесянам и Пасторские послания. Да и представления Матфея о христианской жизни более ориентированы на порядок и послушание, чем на избавление от угнетателей. Поэтому, хотя освобождение находит более широкую текстуальную поддержку, чем любовь, оно не охватывает всего спектра новозаветных свидетельств. Более того, образ освобождения противоречит этике Пасторских посланий. (См. выше второй критерий, который мы рассматривали в начале главы.) Да, освобождение вправе считаться аутентичным развитием тем, содержащихся в отдельных текстах Нового Завета. Однако оно не обеспечивает основы для синтеза. Если же образ освобождения взять в качестве нормы, то он может послужить критическим принципом, с помощью которого мы заставили бы замолчать некоторые голоса в каноне.

Конечно, у понятия «освобождение» есть свои преимущества. Оно менее абстрактное, чем понятие «любовь». Оно доказало свои богословские возможности благодаря богатым аллюзиям на рассказ об Исходе: оно затрагивает воображение и убедительно связывает Новый Завет с Ветхим. Кроме того, в отличие от любви, освобождение не выхолащивается в концептуальную абстракцию, поскольку указывает на социальные и экономические реалии.

Впрочем, здесь же есть и проблема: понятие «освобождение» легко становится излишне политизированным, теряя связь с новозаветным акцентом на силе Бога как единственной основе надежды и свободы. Когда это происходит, новозаветная «эсхатологическая оговорка» («еще не» спасения) часто ускользает из виду и тонкое равновесие эсхатологической диалектики нарушается. Для новозаветных авторов, использующих данное понятие, освобождение - не политическая программа людей, а обещанное эсхатологическое действие Бога[29]. Поэтому, если любовь лучше всего постигается через образ креста, то освобождение - через образ нового творения. Освобождение уже дано нам через Христа (Гал 5:1), но мы еще ждем освобождения - искупления наших тел, - стеная с творением «в рабстве тлению» (Рим 8:18-25).

Новозаветная этика должна убедительно свидетельствовать о любви и освобождении, но свидетельствовать, включая эти понятия в более фундаментальные категории - категории креста и нового творения[30]. Образы креста и нового творения послужат нам в качестве линз при прочтении новозаветных текстов, говорящих о любви и освобождении. Однако, если мы абстрагируем любовь и освобождение от этих ключевых образов, их смысл исказится. Если же мы сделаем ключевые образы из самих люб-пи и освобождения, то наше прочтение новозаветных канонических свидетельств неминуемо станет ущербным.

Вместе взятые, образы общины, креста и нового творения помещают новозаветную нравственную концепцию в фокус и позволяют нам осмысленно говорить о единстве новозаветной этики. Однако может ли эта матрица образов сохранять свое нормативное значение для нас? Об этом мы поговорим в следующей части книги.