Тезис Штирнера исторически соприкасается с основным понятием Кьеркегора — «единичным», который «перед лицом Бога довольствуется самим собой». И тот, и другой уже не верили в человечность современного им человечества и в христианский характер современного христианства. Но в то время как основанное на ничто Я Штирнера было попыткой разорвать христианский круг, начавшийся проповедью Христа и завершившийся болтовней о человеке, Кьеркегор, словно бы не существовало 1800 лет христианского мира, пытался вернуть его начало, чтобы вновь стать современником «абсолютной гуманности» первоначального христианства, которое, с точки зрения природы человека, «нечеловечно».

Для Руге «завершением» христианства был гуманизм, для Штирнера гуманизм был последней формой и концом христианства, для Кьеркегора истинное христианство — противоположность того, чем стало христианство с течением времени, а именно гуманности и образования. «Когда–то упреком христианству (и это было именно в то время, когда было в высшей степени ясно, что такое христианство, а упрек делали чрезвычайно восприимчивые в чувственном отношении язычники) было то, что оно враждебно человеку, а теперь христианство — гуманность! Когда–то христианство было скандалом для иудеев и глупостью для греков, а теперь оно — образование!»

А поскольку выдвинутое Кьеркегором понятие «единичного» является столь же гуманным, сколь и христианским понятием, его критика современности в той же степени является и критикой возведенного Фейербахом, Руге и Марксом в принцип, эмансипированного «человечества», в какой она есть критика эмансипированного от Бога «христианского мира». Его Единичный — «корректив» к социал–демократическому человечеству и либерально образованному христианскому миру. Вопреки всемирному движению времени, которое ведет к лишенному различий нивелированию, сейчас необходимо решительное подчеркивание единичного, выделение единичности из существующей социальной и христианской всеобщности.

Всеобщая «система», будь то система духа Гегеля или система человечества Маркса, в своей всемирно–исторической разбросанности забыла о том, «что это значит: быть человеком. Не человеком вообще, а что значит то, что я и ты, и он, мы, каждый для себя — суть люди».[1100]«Чистое человечество», напротив, есть некая чисто «негативная общность», которая служит уничтожению самобытных единичных людей в унифицированном производстве. «Не может быть и речи о том, что идея социализма и сообщества станет спасением эпохи… Принцип ассоциации в наше время не положителен, а негативен, он представляет собой некую уловку, проделку, обман чувств, диалектика которого такова: усиливая индивиды, он изнуряет их; он усиливает, объединяя количественно, но этически — это ослабление».[1101]

Однако сколь полемичен Кьеркегор по отношению к гегелевской «системе» и идеи связи людей в едином «человечестве», столь же мало он, с другой стороны, предан штирнеровской идее обнаженного Я, которое, отделяясь от человечества вообще, одновременно отделяется и от обще–человеческого. «Если всеобщий человек находится вне меня самого, то в своей жизни я могу следовать только одному методу — избавляться от всей своей конкретности. Эта необузданная страсть к абстракции себя самого не так уж и редка. Одна из гуситских сект полагала, что нормальными людьми становятся посредством того, что ходят обнаженными, как Адам и Ева в раю. Сегодня находится немало людей, учащих тому же самому в духовном отношении: тому, что нормальным человеком можно стать, разоблачаясь, так сказать, от всей своей конкретности вплоть до полной наготы. Но дело обстоит иначе».[1102]Задача, которую ставит перед собой Кьеркегор — не имея возможности ее выполнить, — напротив, такова: реализовать «всеобщее» человечности именно как единичную самость.[1103]

Ставшее самостью Я не есть нечто абстрактно отдельное, а во всей своей жизни конкретно выражает обще–человеческое. Оно само себя делает совершенно обычным на первый взгляд человеком, реализующим «всеобщее» в браке, профессии и труде. Истинно экзистирующий человек — это «совершенно индивидуальный человек, лишенный себе подобных, и в то же время он — всеобщий человек».[1104]Он есть «автодидакт» и «теодидакт» в одном.

Как существующий перед лицом Бога человек, осуществляющий всеобщее, отличается также и от того, кто живет, жизнью обычной. «Обожествлением тривиальнейшей посредственности было бы видеть обще–человеческое в том, чтобы жить так, как обыкновенно живут люди. Намного выше стоят те исключения, которые с духовной интенсивностью осуществляют всеобщее в том, в чем они могут его реализовать… Но тот, кто стал необыкновенным человеком в благородном смысле… всегда признается, что чем–то более высоким было бы постоянное включение всеобщего в свою жизнь».[1105]Однако за необыкновенного человека по большей части принимают пустое исключение из господствующего правила, человека, самосознание которого состоит в том, что он обладает чем–то, чего нет у других. «То, что некто может переплыть канал, другой может говорить на 24 языках, а третий ходить вниз головой, может, si placet,[1106]восхищать; когда же, напротив, некто, о ком идет речь, велик в том, что касается всеобщего… тогда восхищение представляет собой некое двусмысленное отношение к нему…».[1107]и поэтому, хотя Кьеркегор обращается к каждому, но к каждому как единичному — так же, как Ницше: ко «всем и ни к кому».

В соответствии с двойным значением понятия «единичный» проблема человеческого равенства также определяется с двух различных сторон. Люди равны перед запредельным миру Богом и не равны в любом общем для них мире как в стихии различия. В мире одного предпочитают другому, перед Богом один другому — ближний.[1108]

Таковы три характерных «исключения», обозначающих всеобщую сущность человека при распаде существующего: исключенные из буржуазного общества массы пролетариата (Маркс), исключающее себя из всякой общности «Я» (Штирнер), изымающая себя из христианского мира самость (Кьеркегор). Три эти исключения характеризуют всеобщую сущность человека при распаде буржуазнохристианской гуманности.

Трудности, которые, однако, появляются при восстановлении будь то «истинного человека» (в идее Маркса) или обнаженного Я (в идее Штирнера), или истинного христианина (в идее Кьеркегора), усиливаются по мере того, как каждый человек начинает верить, что он безоговорочно является «человеком», хотя он лишь буржуа; или что он есть несомненное «Я», хотя в нем лишь присутствует человеческий дух; или что он является настоящим «христианином», хотя он только мирской представитель христианского мира. В античности, говорит Маркс, еще было очевидным, является ли человек свободным, ибо были еще и рабы; в первоначальном христианстве, говорит Кьеркегор, еще было ясно, хотят ли люди быть последователями Христа, ибо были еще и иудеи, и язычники, препятствовавшие христианству. Для восстановления человека Маркс постулирует радикально общественного родового человека, Штирнер — крайне эгоистическое Я, а Кьеркегор — религиозную единичную самость, которая должна быть «абсолютной гуманностью» как по отношению к ассоциативному принципу Маркса, так и по отношению к принципу изоляции Штирнера. Маркс заканчивает коммунистическим человеком, который более ничем не владеет в частном порядке, Штирнер нечеловеком, который обладает человечностью как еще одним свойством наряду с другими, а Кьеркегор — вновь Христом, в лице которого человек во всякое время имеет сверхчеловеческий критерий.

Тем самым обрывается выкованная Гегелем цепь радикальных опытов нового определения человека. Ослаблению радикализма после 1850 года соответствовала политическая реакция, во время которой влияние получил Шопенгауэр.

Впоследствии лишь Ницше, исходя из иных предпосылок, вновь поставил вопрос: что такое эта «не установленная» сущность «человека?