Прудон… это противоположность того, чем он кажется: он выступает за свободу и равенство, а в действительности утверждает деспотизм.

Кортес. Государство Божие.

L’homme est destine а vivre sans religion.

Proudhon. De la Creation de I 'Ordre dans I 'Нumаnite.[875]

Радикальной протестантской реакции Кьеркегора на нивелирующую массовую демократию соответствует проявившаяся в то же самое время в Испании радикальная католическая реакция Донозо Кортеса на социалистические движения во Франции. Кортес, который сам был заметным государственным деятелем, происходящим из старого католического дворянства, характеризует буржуазное общество точно так же, как Кьеркегор и Маркс: как нерешительный «clasa discutidora»[876]без истины, страсти и героизма. Оно упраздняет дворянство по рождению, но ничего не предпринимает против денежной аристократии; оно не хочет ни суверенитета короля, ни суверенитета народа. Из–за ненависти к аристократии его заносит влево, из–за страха перед радикальным социализмом — вправо. Против буржуазного общества с его погрязшей в дискуссиях нерешительностью выступает решительный атеистический социализм Прудона. Кортес противопоставляет ему теологию контрреволюции, которой Французская революция, объявившая суверенными человека и народ, казалась бунтом против порядка творения. Но поскольку время христианских королей подходит к концу и никто более не имеет мужества править иначе, нежели посредством воли народа, есть только одно лекарство — диктатура правительства сверху для воспрепятствования восстанию снизу. «Если бы речь шла о том, чтобы выбирать между свободой, с одной стороны, и диктатурой — с другой, то тогда не было бы разных мнений… Но вопрос стоит не так. В действительности в Европе нет свободы… Речь идет о выборе между диктатурой восстания и диктатурой правительства».[877]Кортес выбирает диктатуру правительства, потому что она менее гнетуща и постыдна и происходит из более чистой сферы и потому что диктатуре кинжала как более благородную следует предпочесть диктатуру шпаги. Он следующим образом обобщает опыт революции: «Я оглянулся по сторонам и увидел, что буржуазное общество стало больным и дряхлым, все человеческие отношения запутаны и перемешаны; я увидел, что народы опьянены вином мятежа и свобода исчезла с Земли. Я увидел коронованных трибунов и лишенных трона королей. Никогда ранее не наблюдалось драмы таких мощных преобразований и переворотов, таких возвышений и унижений. И тут я задал себе вопрос: быть может, эта смута происходит из–за того, что преданы забвению основные принципы нравственности и порядка, которые оберегает Церковь Христова и которыми обладает только она? Мое сомнение превратилось в уверенность, когда я осознал, что сегодня только церковь дает пример упорядоченного общества, что только она является успокаивающей стихией во всеобщем возбуждении, что только она внутренне свободна, что лишь в ней подчиненный послушается законному авторитету с любовью, а авторитет, со своей стороны, в своих приказаниях выказывает справедливость и мягкость, что только она представляет собой школу, из которой выходят великие граждане, ибо она владеет искусством жизни и искусством смерти; жизни — так как она порождает священное, и смерти — так как рождает мучеников».[878]

Прудон также был противником буржуазии, но на ином основании, нежели Кортес: он ненавидел ее с яростью выскочки, жаждущего переделать мир; Кортес же презирал ее со страстью того, для кого она была могильщиком всякой достойной уважения традиции. Прудон объявил, что время теологии и христианства прошло, Кортес — что нет другого социального и политического блага, кроме католической церкви, ибо только христианский Бог раскрывает человека универсальным образом и тем самым обосновывает и человеческое общество.[879]Но, с другой стороны, только христиански обоснованный мир смог стать радикально атеистическим и предпринять попытку обустроить себя своими собственными силами и управлять собой. Такое самопревозношение человека Кортес видел во Французской революции и ее «философской цивилизации» и для противостояния ему он рекомендовал диктатуру сверху. Но и его великий противник Прудон также, хотя и на другой манер, подтверждал христианскую концепцию истории. В заключение своей критики религии[880](1843) он в этот «последний час» христианской религии вспоминает об ее благодеяниях и высоком вдохновении. Она заложила фундамент человеческого общества, дала европейским нациям их единство и индивидуальность, санкционировала законы государства и еще в XIX столетии наполняла благородные души усердием для истины и справедливости. И когда в 1860 году Прудон констатировал «dissolution sociale»,[881]он понимал этот ни с чем не сравнимый кризис европейской истории как то, что кладет конец самому явлению христианства: «Toutes les traditions sont usees, toutes les croyances abolies; en revanche, le nouveau programme n'est pas fait, je veux dire quil n'est pas entre dans la conscience des masses; de la ce que j’appelle la dissolution. C'est le moment le plus atroce de I’existence des societes. Tout se reunit pour desoler les Hommes de bien: prostitution des consciences, triomphe des mediocrites, confusion du vrai et du faux, agiotage des principes, bassesse des passions, lachete des moeurs, oppression de la verite, recompense au mensonge… Je me fais peu d’illusions et je ne m 'attends pas, pour demain, a voir renaitre dans notre pays, comme par un coup de baguette, la liberte, le respect du droit, l’honnetete publique, la franchise de l’opinion, la bonne foi des journeaux, la morality du gouvervement, la raison chez le bourgeois et le sens commun chez le plebien…» «Les tueries viendront et la prostration qui sidvra ces bains de sang sera effroyable. Nous ne verrons pas l’oeuvre du nouvel age; nous combattrons dans la nuit; il faut nous arranger pour supporter cette vie sans trop de tristesse en faisant notre devoir. Aidons–nous les uns et les autres; appelons–nous dans l’ombre et chaque fois que l’occasion s'en presente, faisons justice…».[882][883]