До сих пор в решающий момент миром могли править императоры, короли, папы, иезуиты, генералы, дипломаты; но с того времени, как на арену выйдет четвертое сословие, окажется, что миром могут править только мученики.

Единственное, что необходимо.

Кьеркегор соприкасается со Штирнером как антиподом Маркса: подобно Штирнеру он сводит весь социальный мир к человеческой «самости». Но в то же время он находится и в крайней оппозиции к Штирнеру, ибо он ставит единичного человека не перед творческим ничто, а «перед Богом» как творцом мира. Поэтому его критика современности, которая увидела свет в том же году, что и «Коммунистический манифест», в той же степени направлена против эмансипированного «человечества», возвышенного Марксом до уровня принципа, как и против «христианства», эмансипированного от наследия Христа. Принадлежащее ему основное понятие «единичного» представляет собой корректив и к социал–демократическому «человечеству», и к либерально–образованному «христианскому миру». Ведь принцип ассоциации не положителен, а отрицателен, поскольку он ослабляет отдельного человека, соединяя его с массой. Человек может реализовать общечеловеческое только как отдельная самость, а не посредством того, что он представляет собой некое родовое существо (Маркс), или, наоборот, абстрагируясь от всей своей конкретности (Штирнер). В одном случае, говорит Кьеркегор, все люди стали бы одинаковыми рабочими на одной фабрике, были бы одинаково одеты и ели бы одно и то же из одной кастрюли, а в другом — человек вообще потеряет всякую конкретность, оголившись до полной наготы.[872]Ни одним из этих способов существования отдельный человек не реализует всеобщую сущность человека.

Кьеркегор выдвигал это «всеобщее» человеческой самости в качестве требования, однако сам он не был в состоянии его реализовать. В течение всей своей жизни он оставался чудаком на периферии буржуазного общества, ибо он не мог решиться избрать какую–либо профессию и, женившись, «обустроиться в конечности». Он дал внутреннему миру самости общественное существование лишь в литературе, в фигуре представляющего «этическое» «асессора Вильгельма». На долю этого этика выпадает задача в дискуссии с неким эстетиком оправдать человеческую всеобщность нормальной жизни. При этом конкретная самость асессора Вильгельма четко определяется как буржуазная. «Но хотя он сам является своей целью, эта цель, однако, в то же время есть нечто иное, ибо самость, которая является целью, это не некая абстрактная самость, которая подходила бы всему, а потому ничему, а конкретная самость, которая находится в живом взаимодействии с этим определенным окружением, данными жизненными отношениями, этим устройством мира: это не только личная, но социальная, буржуазная самость».[873]Эта связанная с миром самость осуществляется в буржуазной профессиональной деятельности и в буржуазном браке, но таким образом, что все внешние отношения должны стать внутренними. На возражение эстетического партнера, что у такого овнутрения внешних отношений существуют объективные границы, которые оно не может преодолеть, следует ответ, что этику не могут причинить вреда даже нужда и бедность, — «даже если он и живет в трех маленьких комнатках». «Если Бог поможет», то человеку и при этом ограничении (буржуазным прожиточным минимумом) удастся превратить внешнее во внутреннее, и, как правильно сказал Лютер, еще ни один христианин не умер от голода.

Повисающее между этической серьезностью и эстетической иронией оправдание буржуазно–христианского существования, однако, становится весьма относительным, поскольку Кьеркегор критически наблюдает разложение как буржуазного, так и христианского мира. Вину за все современное положение дел (1848) несет «много возомнившая о себе, недоучившаяся, деморализованная лестью прессы буржуазия», которая полагает, что может править, ибо представляет собой «публику», то есть «общество». «Но, возможно, еще никогда в истории не были свидетелями того, чтобы Немезида приходила столь стремительно; в то же самое мгновение, с тем же самым ударом колокола, возвестившего, что буржуазия решительно взяла власть, поднялось четвертое сословие. Теперь несомненно скажут, что оно виновно, но это неправда, оно только невинная жертва, на которую набрасываются, в которую стреляют и которую проклинают — и оно должно обороняться, и в определенном смысле — это самооборона, ибо буржуазия опрокинула государство».[874]Если раньше миром могли править признанные авторитеты, то с того времени, когда все захотели быть равными друг другу, стало невозможным править при помощи светских средств в истинном смысле этого слова. В политическом отношении Кьеркегор требует единственно и исключительно того, чтобы правление вообще осуществлялось посредством безусловного авторитета. Но подлинное правление миром в такие мгновения осуществляется отныне не светскими министрами, а мучениками, жертвующими собой ради истины. Прообразом и образцом христианского мученика является распятый толпой Христос, этот воистину «единичный» богочеловек. Только перед его лицом можно решить проблему человеческого равенства, а не в мире, сущность которого состоит в различии, которому присуще то или иное «больше» или «меньше».