Опыт, который получил Буркхардт в начале эпохи социальных волнений, после 1870 года и уже в великой национальной державе приобрел и Ницше. С разницей в тридцать лет они оба опасались наступления «цивилизованного варварства», которое с объединением двух этих тенденций XIX века[1054]в (социальной и национальной) развернулось во всей своей широте. Да и «филистер от образования», с которым в лице Штрауса боролся Ницше, ни в коей мере не вымер, напротив, в качестве политически сформированного человека с предписанным ему мировоззрением он стал массовым явлением.[1055]

Под заголовком «Прежнее немецкое образование» Ницше описывает «слабый отблеск», который освещал «притворно благородные жесты» образования, воплощенного в Шиллере, Гумбольдте и Шлейермахере, но также и в Шеллинге и Гегеле. Однако люди вскоре отвернулись от «подобного свету Млечного пути, света» этого образования, люди вскоре отринули от себя. «Когда немцами стали интересоваться другие народы Европы, то это произошло… благодаря образованию, которого у них нет уже и которое они отбросили прочь со слепым ожесточением, как будто оно было болезнью; но ничем лучшим они не могли его заменить, как политическим и национальным ослеплением. Правда, они добились этим, что сделались еще интереснее для других народов, чем прежде, когда вызывали к себе интерес своим образованием: и могут теперь быть довольны!».[1056][1057]

Бисмарковское государство воспринималось им как «ампутация немецкого духа в пользу германской империи», сам Бисмарк как «студент из студенческой корпорации», а «эра Бисмарка» как эра «немецкого отупения». Бисмарк сузил немецкий дух до национального, принудил немцев к большой политике, взгромоздил перед ними чудовище империи и власти и побудил немецкий народ пожертвовать своими старыми добродетелями, чтобы дать ему взамен «образование рейхстага» и опорочить его славу народа мыслителей.[1058]Но, несмотря на это, в тогдашних немецких масштабах Бисмарк, по оценке Ницше, был относительно «велик», и именно потому что он не держался за немецкое образование, а на свой манер был более духовным, чем его образованные немецкие современники. Германия, которую он создал, .хотя и не обладала высокой культурой и вкусом, но выказывала «большое наследственное и благоприобретенное усердие», трудолюбие, выдержку и готовность к послушанию, что, правда, вовсе не исключало того, что политическая власть уродует немцев. «Немцы — их называли когда–то народом мыслителей, — мыслят ли они еше нынче вообще? Немцы скучают теперь от ума, немцы не доверяют теперь уму, политика поглощает всю серьезность, нужную для действительно духовных вещей — «Deutschland, Deutschland iiber alles», я боюсь, что это было концом немецкой философии… «Есть ли немецкие философы? есть ли немецкие поэты? есть ли хорошие немецкие книги?» — спрашивают меня за границей. Я краснею, но с храбростью, свойственной и мне в отчаянных случаях, отвечаю: ,Да, Бисмарк!»».[1059][1060]Столь двусмысленным отношение Ницше к Бисмарку[1061]было потому, что он сам хотел объединить «дух» с «политикой» и волей к власти; дело доходило даже до того, что в припадке безумия он приглашал ведущих государственных деятелей Европы на конференцию в Рим. Понятие политики должно раскрыться в некоей «духовной войне», а с другой стороны — оно должно быть таким критерием серьезности философии, чтобы государственные деятели могли объявить себя ее сторонниками.[1062]Но пока дух представляет собой лишь образование, а политика лишена мысли, относительно лучшие философы, такие как Шопенгауэр, мыслят в стороне от государства, а относительно лучшие государственные деятели, такие как Бисмарк, ничего не понимают в философии.

То, что Ницше видел вокруг себя в 1873 году, — это «симптомы отмирания образования», происходившего благодаря раздроблению науки, национальной борьбе за власть и денежно–потребительской экономике, бывших достоянием как раз именно образованных сословий, «Все служит грядущему варварству, и искусство так же, как и наука — куда же должны мы смотреть?… Здесь у нас, собственно, нет ничего для обороны, и вместе с нами в такой ситуации находятся все — что же можно предпринять? — Попытку предупредить еще действительно реальные силы, связать себя с ними и заблаговременно усмирить слои, из которых исходит опасность варварства. Следует только отказаться от любого союза с «образованными». Он — величайший враг, ибо препятствует врачам и лживо отрицает наличие болезни».[1063]Ученые сословия, говорится далее, нужно оставить на произвол судьбы; люди, которые знают, что такое нужда, раньше всех почувствуют, чем может быть для них мудрость. Но опасность заключается в том, что необразованные классы заражаются бациллой нынешнего образования и делают это мнимое образование всеобщим. Ибо никто не в состоянии до конца преодолеть вырождение образования в ученую профессиональную образованность, с одной стороны, п в журналистскую всеобщую образованность — с другой.[1064]Они дополняют друг друга, составляя одну и ту же необразованность, а научная строгость очень хорошо уживается с отсутствием собственного мнения и варварством вкуса во всем остальном. Но обе точки зрения до некоторой степени правомерны, ибо никто не в состоянии достичь того пункта, где они обе становятся неправомерными. «Образование мельчает с каждым днем, ибо все большей становится спешка», — это тема докладов о будущем немецких образовательных учреждений (1871/72),[1065]которые представляют собой попытку обозначить ту позицию с которой можно правильно, вне журнализма и специальной науки, сформулировать проблему образования. Ницше уточняет свою постановку при помощи следующего тезиса: «Два мнимо противоположных течения, одинаково гибельных по воздействию и в конце концов совпадающих по результатам, господствуют в настоящее время в наших, первоначально основанных на совершенно других фундаментах, образовательных учреждениях: с одной стороны, стремление к возможно большему расширению образования, с другой стороны — стремление к уменьшению и ослаблению его. Сообразно первому стремлению следует переносить образование во все более широкие круги; сообразно второй тенденции предполагается, что образование должно отречься от своих чересчур автономных притязаний и встать в служебное и подчиненное положение к другой жизненной форме, именно к государству. Перед этими роковыми тенденциями к расширению и сокращению пришлось бы впасть в безнадежное отчаяние, то есть если бы не представлялось возможным содействовать победе двух противоположных истинно немецких… тенденций, то есть стремлению к сужению и сосредоточению образования (как противовес возможно большему расширению его) и стремлению к ycилению и самодовлению образования (как противовес его сокращению)».[1066][1067]Этот тезис используется и во втором «Несвоевременном размышлении», посвященном безграничному расширению и ослаблению образования, которому содействует историческое знание. Отзвуком этой первой критики образования являются главы «Заратустры» «О стране культуры», «О непорочном познании» и «Об ученых»: «Лишенные веры и суеверия, они — пестрое полотно всего того, во что когда–то верили; словно мельницы работают они, перемалывая зерно, посеянное другими». Между этим современным образованием и образованием прошлого Ницше искал путь назад к истинным потребностям изначального образования, то есть такого, которое образует и формирует человека в целостности его телесной человечности.[1068]Так его критика современного образования становится прежде всего и в конечном счете критикой современного понимания природы человека.