а) Политизация Руге эстетического образования

Следствия, которые вытекали из «политизации времени» для образования, наиболее определенным образом, а именно в практическом применении гегелевской идеи политического образования к уклонявшемуся от общественной жизни самодостаточному образованию, вывел Руге. Его мысль состоит в следующем: политизация образования действительно кажется на первый взгляд разрушением свободных наук и изящных искусств. Однако греки были насквозь «политическими» людьми и при этом в высшей степени поэтическими, философски мыслящими и свободными. Но у них не было характерной для нашей ситуации эдакой «безобидности» наук и искусств, видимая свобода которых основана на обособлении частной жизни от гласной общественной жизни.[1025]«Сверхобразование», которое произошло из этого отрыва частного от общественного и создало «александрийскую» науку, нужно в корне реформировать. Не следует реформировать только естественные науки, ибо «историческое существование духа» вообще не является их предметом. Время же существующих философии, теологии и юриспруденции, напротив, приближается к концу, поскольку сама история отбирает у них до сих пор принадлежавший им предмет. «С греческими богами умирает и греческая теология, с их государством — их юриспруденция, со Священной римской империей погиб гигантский юридический мир, истинный ран… правоведов». Точно так же и теперь: поэтические «жанры», рисующие сцены природы, любви, семейной и обывательской жизни, исчезнут, как только вновь пробудившийся политический смысл даст поэзии исторические темы. К изжившему себя образованию принадлежит и оборотная сторона мелкобуржуазной литературы — романтическая, а вместе с ней суду времени будет предана и классическая литература. Ибо Гете и Шиллер вследствие своей ограниченности историко–политическими немецкими условиями также «эгоистически» отступили в свой внутренний мир, Гете — отказываясь, а Шиллер — требуя, но и тот и другой были не в состоянии придать своему поэтическому идеалу политическую реальность.[1026]То, что, согласно радикальной критике Руге «прежнего» образования, принадлежит к «новой» поэзии, ограничивается именами нескольких политических поэтов, таких как Гервег и Гофман фон Фаллерслебен.

В последнем выпуске «Ежегодников»[1027]чуть определеннее говорится о том, что время «пресыщенных теоретиков» и иллюзии абстрактной философии прошло. Вера, знание и поэзия, эти «абсолютные» сферы в системе Гегеля, отнюдь не возвышаются над государством, напротив, они сами являются общественным делом и необходимой составной частью в духовной организации политической свободы. Истинно религиозный вопрос состоит не в сохранении «совести» и не в «доброй воле» — которая столь же достойна уважения, сколь и бессильна — а в обмирщении религии, науки и искусства посредством государства как общественного целого нашей общей жизни. Образованию, ставшему самоцелью, недостает великих исторических целей, поэтому оно удовлетворяется самим собой. «Философия, которая упускает из вида свои радикальные цели, точно так же, как и всеобщее светское образование сугубо частных людей, всегда подвержена опасности погибнуть в самолюбовании и в суетливом движении внутри своей собственной субъективности. Шутки и пошловатый юмор больших городов, которые постоянно подстерегают момент, когда они могут подходящим образом проявить себя и блеснуть, обожествление каждого гения и каждой знаменитости, пустой энтузиазм, который вызывают танцовщицы, гладиаторы, музыканты и атлеты, — что же доказывает все это? Не что иное, как тот факт, что образованию, ставшему самоцелью, недостает реальной работы во имя великих целей… не что иное, как фривольность только лишь формального рассудка и формального таланта; и нужно суметь презреть все эти дарования и всю эту разумность, чтобы не быть вовлеченным в тот же пустой, вялый и бессильный водоворот. Играйте со своим благоразумием и надоедайте самим себе, раз уж вы дошли до того, что можете сверкать и играть, претендуя на это сознание светских львов, в котором вы достигли всего, в том числе и понимания, что вы не можете прийти ни к чему более высокому, нежели к пресыщению и разочарованию; но не думайте, что вы являетесь цельными людьми, даже если из–за этой пресыщенности вы решили застрелиться. Те же самые феномены, что порождает столичная жизнь сверхобразования, проистекают и из самодостаточной философии. Ее иллюзия представляет собой то же самое, что и иллюзия всеобщего образования, заключающаяся в том, что в формальном теоретизировании видят дух и самоцель». Характеристика пресыщенного сознания у Руге упрощает гегелевский анализ мира «отчужденного образования»,[1028]но не поднимает «покинутое духом поверхностное» и ставшего просто–напросто остроумным образование до абсолютного знания. Он не снимает это образование логически, а хочет его политически уничтожить. Чтобы пойти ко дну, оно, по мысли Руге, должно запутаться в практических проблемах политических волнений, которые не минуют каждого индивида и вырвут его из его сверхобразованности. Эта реформа сознания не испортит искусства и науки, а, как полагает Руге, укоренит их в народе. Она в первую очередь создаст «действительную и мощную» науку. Научный дух должен получить истинно живое содержание в общественной жизни, чтобы самосознание расширилось до сознания мира, а либерализм — до «демократизма», который устранит разрыв между образованными и необразованными людьми. «Чтобы в этом мире была действительная жизнь, проблемы эпохи должны решаться властью народа и для народа. Понятие «народ» предполагает уничтожение каст и сословных границ, не только иллюзорных — между дворянством и крестьянством, знатью и бюргерами… но и действительных границ — между знающими и не знающими, оставаясь внутри которых, нельзя достигнуть большего, нежели того, что открывается поверхностному взгляду. На место изолированного духовного мира отмершего образования, стоящей над гражданской жизнью полиции, негласно возвышающейся над ней юстиции и обособленной от жизни народа армии должна заступить сколь духовная, столь и политическая общность, в которой исчезнут все противоречия устаревшего либерализма». Практические задачи, вытекающие из этого, таковы: «1. Превратить церковь в школу и организовать из нее действительное, охватывающее весь простой народ воспитание. 2. Полностью приспособить к этой системе сущность армии. 3. Предоставить возможность образованному и организованному народу самому управлять собой и осуществлять правосудие в общественной жизни и гласном судопроизводстве».

Если будет проведена эта реформа, то и воплощенная в Гейне фривольность[1029]станет не более чем моментом реального духа. Ибо истинная свобода — это не происходящая из протестантизма и романтизма «свобода духа», а политическая свобода, которая включает в себя также и свободу духа и образования. «Дух — это дух государства, а все люди суть политические существа». Государство — не частное дело, а res publica, и именно «дело, которое касается всего».

Руге понимал свою программу как немецкий вариант Французской революции. Еще во времена реакции он возложил свои надежды на Пруссию, европейскую миссию которой он видел в становлении германской великой державы. Он предсказывал, что пропагандируемое им политическое образование приведет к формированию «убеждений», затем «характера» и, наконец, к политическому «действию».

b) Сведение Штирнером гуманистического и реалистического образования к самообнаружению единичного

Одновременно с Руге и Штирнер в статье о гуманизме и реализме также сделал своей темой неистинный принцип нашего образования.[1030]Его точкой зрения была не политическая свобода, а абсолютно «личная» свобода отдельного Я. Ибо истина, утверждает он подобно Кьеркегору, представляет собой не что иное, как «обнаружение самого себя», а к нему принадлежит и «отыскание самого себя», которое, однако, он в противоположность Кьеркегору понимает как «са.мую внешнюю абстракцию или избавление от всякого авторитета».[1031]В рамках образования сущность авторитета выражалась в том, что высшее образование вплоть до эпохи Просвещения находилось в исключительном владении ученых и священнослужителей. Оно находилось в руках гуманистов и духовенства, ибо подлинно образующими считались лишь классики и Библия. При наличии латинского и греческого образования можно было господствовать над массой необразованных профанов. Начиная с Французской революции и «Декларации прав человека», это исключительное образование столкнулось с требованием образования всеобщего. Люди хотели реального, пригодного для жизни в буржуазном обществе образования, которое должно было снять проводимое при гуманистическом образовании различие между учеными и профанами. «Однако постижение прошлого, как учит гуманизм, и овладение настоящим, на что посягает реализм, ведут к власти лишь над временным. Вечен только дух, который постигает себя», то есть единство и всемогущество для себя и из себя самого образованного Я. Но об этой свободе не имеют представления ни старый гуманизм, ни современный реализм. Благодаря распространению всеобщего образования высокообразованные люди превратились в односторонне образованных, а из реалистически образованных получились безыдейные практики, «лишенные вкуса промышленники». Оборотной стороной этого образованного индустриализма является дендизм. Для того чтобы преодолеть эти противоположности, сущность образования как таковая должна умереть, чтобы воскреснуть в качестве «воли». Ибо тот, кто хочет хранить знание, потеряет, а тот, кто отказывается от него, обретет его. Конец и в то же время вечность знания состоит в том, что оно вновь становится «простым и непосредственным», сызнова порождая себя в каждом действии в качестве порыва и воли. Тогда оно уже не является неким внешним знанием–обладанием, а становится совпадающим с самим собой личным знанием. Вместо того чтобы образовывать при помощи некоего знания, личность должна прийти к самораскрытию: «Знание, каким бы оно ни было научным и глубоким или широким и понятным, до тех пор остается лишь обладанием и собственностью, пока оно не соберется в невидимой точке Я, чтобы вырваться из нее в качестве… воли. Знание испытывает это превращение тогда, когда оно перестает прикрепляться к объектам, когда оно становится знанием о самом себе или, если так яснее, неким… самосознанием духа. Тогда оно превращается, так сказать, в порыв, инстинкт духа, в бессознательное знание, по меньшей мере представление о котором может составить каждый, если он сравнит его с тем, как столь большой и обширный опыт сублимировался у него самого в простое чувство, называемое тактом: все извлеченное из такого опыта пространное знание концентрируется в мгновенное знание, благодаря чему оно в одно мгновение определяет действия человека».[1032]Этому мгновенному и ставшему непосредственно живым или, как сказали бы теперь, «экзистенциальному» знанию, в котором «исчезает» все отчужденное образование, соответствует экзистенциальная концентрация всего мира в том или ином собственном Я.

с) Критика Б. Бауэром участия во всеобщей болтовне

Как проницательный наблюдатель, находившийся за пределами «движения», Бауэр с самого начала разглядел пустоту как ориентированного на личность, так и политически мотивированного приближения образования и науки к «жизни» и сделал это предметом критически–исторического рассмотрения.[1033]Поток философских журналов,[1034]сочинений и лекций, посвященных реформе университетов и необходимости политического образования, захлестнувший в 1842—1846 голах немецкие кафедры, Бауэр охарактеризовал меткой формулой: «пауперизм» и вытекающее из него «упрощение понятий».[1035]Ведь двумя этими словами можно описать все, «что (согласно Гуцкову) важно». Формулы, в которых выражался сам пауперизм, таковы: «организация» образования, человек как политическое «родовое существо», «участие в государстве». Но Руге неверно оценивал это участие во «всеобщей болтовне». Ибо его патетическое требование немецкий бюргер «силой бесконечного повторения» уже осуществил на практике. Тому, что Руге «одним потоком хотел излить на грешный мир», бюргер позволял «по капле падать на камень существующего», чтобы тем вернее выдолбить в нем отверстие.[1036]

В то время как все вокруг объявляли, что философия и теоретическое образование наконец–то пронизывают практическую жизнь, Бауэр констатировал, что ставшее таким «жизненным» научное образование более вообще не является образованием. Университеты давно перестали быть ареной исторической борьбы, в то время как радикалы — ни с чем не знакомые в меньшей степени, чем с историей науки — провозглашали решающим событием выход в свет какой–нибудь поверхностной компиляции и ликовали по поводу напыщенной речи, с которой один возбужденный от политики профессор обратился к студентам во время факельного шествия, чтобы возвестить о победе «дела народа».[1037]Сведение, в особенности истории, к «интересам современности» посредством грубых нарушений документальной исторической традиции показывало, до какой степени эти простые понятия помогли новому «народному философу» превзойти «сухую материю» истории.[1038]«Студенты говорили о «предназначении» университетов, словно оно выполнено, о «потоке времени», словно он более не тек в русле университетов… о науке, словно она… разрушена, а ее сущность стала… неким неопределенным газом»[1039]Говорили только о «целом», которому должен служить каждый, и о «политическом знании», от которого никто не может уклониться. Требовали оживить науку, духовное сообщение между учителем и учащимся, не подозревая, что средства сообщения — науки — более не существует.[1040]«Схоластика… была ясна и прозрачна рядом с этим учением об участии в государстве, все философские системы просты и доступны в сравнении с этим университетским докладом о природе подданного… искуснейшие мистики с удивлением должны признать это крайнее выражение теории преданности шедевром, который намного превосходит храм их учения о восхождении ко всеобщему».[1041]

В действительности же «политическим монахам» ничуть не помогло то, что они приносили искусство и науку в жертву государству и в угоду ему характеризовали политическое образование как «единственно человеческое»: «государство не считалось с их уверениями, оно объявило своим долгом защищать свои интересы от распространения науки и, считая себя всеобщим благом, остерегалось сдаваться на милость всеобщего образования». В ответ на это радикальная интеллигенция атаковала государство еще большими требованиями, чтобы ввести его в как можно более сильное затруднение. «Но в этом пункте, где требования, обращенные к государству, достигли пика, а несамостоятельность отдельного человека возвысилась до чистого принципа, радикализм, наконец, был отделен от государства и перемещен в некую новую область, где он мог лелеять неопределенность, категорически и без оглядки на политические успехи осуждавшую на бесплодность его политические требования бескорыстно… почитать всесилие целого и с большим успехом, чем в политической области, проповедовать несамостоятельность».[1042]

Попытка Бауэра прояснить в ряде исторических исследований исток и судьбу либеральных устремлений осталась единичным предприятием, которое не только у Маркса, но и всюду вызывало сильнейшую антипатию.

Такую критику как тогда, так и сегодня, рассматривали как «стерильную», «абстрактную» и «запутанную», ибо она не погружается в «действительную жизнь». Считалось, что его высокомерная критика подвержена софистике, посредством которой он отчуждается от дела народа. В ней, якобы, вообще речь идет не о критике, а о некоей «новостройке», в которой осуществится все то, к чему стремилась история.[1043]