Пять гимназических речей, которые Гегель прочел в качестве директора нюрнбергской гимназии в 1809–1815 годах, коротко и ясно дают полное представление об его идее образования.[1012]Она столь же далека от навязываемой извне политизации образования, как и от аристократического образовательного индивидуализма Гумбольдта. То, что человек всегда может образовывать себя только сам, было для Гегеля предпосылкой того, что он должен получать образование, принимая участие в жизни коллектива, во взаимосвязи с традиционным языком и нравами, которые являются не только моими, но и всеобщими. Самообразование — это самоформирование индивида, поднимающее его до всеобщей сущности духа. Это основоположение определяет все пять речей. В первой речь в особенности идет об изучении античности и о значении изучения грамматики и языка для образования как такового; вторая развивает понятие дисциплины и повествует о взаимосвязи нравственного и научного образования; третья помещает школу посередине между жизнью ребенка в семье и общественной жизнью зрелого человека; четвертая освещает роль изучения античности для формирования цельной личности; пятая характеризует проблематичное состояние современного образования в связи с борьбой старого и традиционного с новым.

Как задача высшей школы, образование ограничивается прежде всего тем, что изучается в высших учебных заведениях. Подлинное изучение отличается от лишь пассивного обучения и от произвольного умствования. Учитель должен подготавливать ученика к тому, чтобы он, изучая нечто иное, учился мыслить сам. «Обуздание болтовни является существенным условием для всякого образования и всякого обучения. С него нужно начинать учиться понимать мысли других и отказываться от собственных представлений». Это единение обучения с самостоятельным мышлением делает первое изучением. Но самостоятельность, достигнутая учащимся при обучении, проявляется в том, что он может применять понятое к различным новым случаям.[1013]Достижение такой самостоятельности является педагогической задачей преподавания, которое уже само по себе должно быть воспитывающим и потому не нуждается ни в какой специальной педагогике.

Стать ректором нового учебного заведения почетно, как объясняет Гегель, потому что новое заведение сохраняет преемственность по отношению к старому и, следовательно, продолжает традицию и сохраняет прочность. Но принципом старых заведений, на котором основывается доверие к новым, является гуманистическое образование. «В течение нескольких тысячелетий оно было почвой всякой культуры, на ней она произрастала и с ней она пребывала в постоянной взаимосвязи». «Но сколь важным является сохранение этой почвы, столь же существенным является изменение условий, в которых она прежде находилась». Старое должно прийти к некоему новому отношению к целому, чтобы посредством обновления сохранить существенное. Гегель иллюстрирует это на примере преподавания латыни. Оно вышло из доверия, ибо оно не способствовало познанию важных сторон жизни общества; но из этого не следует, что сведения только о современности могут заменить изучение греков и римлян. Ибо образовывает не изучаемый материал сам по себе — как при изучении одной лишь латыни, так и при занятии повседневными вещами — а только то, что в нем самом является результатом образования, что уже само по себе содержательно и превосходно. «Но если мы признаем, что следует вообще исходить из совершенного, то основой для более высокого образования должна быть и оставаться литература в первую очередь греков, а затем римлян». Только в изучении их совершенных творений человек получает «светское крещение», «которое задает для души первый и неотъемлемый тон и служит эликсиром для воспитания вкуса и для науки». Но с древними нужно «сжиться», чтобы дышать их воздухом, впитать их представления и нравы, даже их ошибки и предрассудки, чтобы уютно чувствовать себя в их мире, который был прекраснейшим из когда–либо существовавших миров.[1014]Древний мир предлагает образованию самую благородную пищу в самой благородной форме, и ни один народ не породил так много оригинального, превосходного и многостороннего, как греки, пластичная добродетель которых была свободна от «моральных двусмысленностей» христианского мира.

Их богатство воплощено в их языке и, следовательно, изучение древних должно быть в первую очередь изучением языка. Но действительное усвоение чужого языка не может происходить просто так. Усвоение чего–то чуждого требует отчуждения от собственного. Нужно иметь возможность отдалиться от себя самого, чтобы приблизиться к чуждому и иному как таковому. Образование нуждается не в некоем образовывающем и формирующем предмете вообще, а в таком, который содержит нечто чужеродное, что выступает нам навстречу. «Для отчуждения, которое является условием теоретического образования, требуется… иметь дело с не–непосредственным, чужеродным…».[1015]Это «требование отделения» выражается в порыве, который в особенности присущ молодежи: уйти из родных пенат и искать себя самого далеко от дома, ибо именно дальнее и чуждое привлекательно для способности усвоения. «На этом центробежном порыве души основывается… необходимость преподнести ей самой искомый ею разрыв с ее собственной сущностью и состоянием, и ввести юный разум в некий новый, чуждый мир. Но перегородка, которая… обеспечивает этот необходимый для образования разрыв, является миром и языком древних; мир же этот, отделяя нас от самих себя, в то же время содержит все исходные пункты и путеводные нити для возвращения нас к самим себе, для дружеского отношения к нему и для нового отыскания нами самих себя, но в соответствии с истинной всеобщей сущностью духа».[1016]Таким образом, истинное усвоение — это не ассимиляция, когда чуждое приравнивают к себе, снимая всякую дистанцию между ним и собой, но такое усвоение требует исхождения из себя самого, и образованным является только тот, кто усваивает иное в его инаковости. Из этого следует, что «механическое» при изучении чужого нам языка является чем–то большим, чем некое неизбежное зло. «Ибо механическое есть то, что чуждо духу, интерес которого в том, чтобы переварить поглощенный им сырой материал, объяснить и сделать своей собственностью то, что в нем еще безжизненно». То же самое относится и к изучению грамматики, которое именно из–за своей абстрактности является превосходным средством для образования духа. Как понятие «бытия» вообще уже содержится в каждом грамматическом «есть», так и языковые формы вообще уже содержат логос вещей.[1017]Образованный человек должен уметь мыслить конкретно; но истинно конкретно мыслит только тот, кто способен проводить различия в массе представлений и абстрагироваться от эмпирического материала.[1018]Изучение грамматики есть «элементарная философия», ибо оно знакомит нас с простыми абстрактными сущностями, «звуками духовного». Эти три чуждости — древнего мира, его языка и грамматического строя — составляют образовательную силу гуманистического изучения, отрывая человеческий дух от него самого и, таким образом, освобождая его для самого себя. Но принцип научного образования одновременно является и принципом действия достойного человека, ибо оно не в меньшей степени требует того, чтобы можно было оторваться от себя самого. «Научное образование вообще оказывает воздействие на дух, отрывая его от него самого, от его непосредственного естественного существования, изымая его из несвободной сферы чувства и инстинкта и помещая его в сферу мысли, в результате чего он достигает более высокой ступени сознания, чем необходимая, инстинктивная реакция на внешние впечатления и благодаря этому освобождению он обретает власть над непосредственными представлениями и ощущениями, каковое освобождение составляет формальное основание морального образа действий вообще».[1019]Поэтому дух образовывают и военные упражнения, ибо они противостоят природной рассеянности и лености, вынуждая с точностью выполнять чужие приказания и сохранять присутствие духа. Образование вообще не ограничено тем или этим, но «обычно образованный человек» обладает способностью входить во всякую чуждую ему науку или историческую ситуацию, оно именно потому представляет собой образование, ведущее ко всеобщему, что не является всеобщим образованием в смысле поверхностного соединения многочисленных особенностей.[1020]

Но поскольку действенность буржуазных учебных заведений распространяется не на всю полноту человеческого существования, а на человека как ученика, задача школы состоит в том, чтобы посредничать между частной особенностью и общественной всеобщностью жизни. Эта задача предполагает, что ученик уже что–то усвоил из своей жизни дома, а, с другой стороны — что позже, вне школы, он должен проявить себя в мире; она посредничает между жизнью в семье и жизнью в общем для всех мире.[1021]Мир к которому должен подготавливаться ученик, это не частный мир, а res publica или polis. В нем человек значим не в силу своих индивидуальных особенностей, а в силу своей пригодности к какой–либо из объективных сфер этого мира. Образование нацелено на то, чтобы, образовывая, возвысить индивида посредством его отказа от своих особенностей и ввести его в «стихию дела», которой является общий мир в отличие от особенных частных отношений в семье, из которой его изымает школа как посредническая сфера. Мир, в котором образованный человек обретает «всеобщее самобытие», Гегель характеризует как «систему всеобщности», в которой отдельные люди имеют значение только в той степени, в какой они приспосабливаются к ней, а посредством школы осуществляется способность принадлежать общественной жизни.[1022]В этом заключалась цель образования как человека, и потому мы называем наше образование гуманистическим. То, что в соответствии с сущностью нового времени ушло из сферы нашего видения и нашего участия, а именно высокие общественные отношения, на которых зиждется гражданский и моральный порядок в целом, присутствовало в полисе, ибо в нем абсолютность государства основывалась на самостоятельном участии в нем отдельных людей. В нашем же современном, отмеченном высоким уровнем образования состоянии «глубинная жизнь целого», напротив, покинула души индивидов, превратившись в некий абстрактный дух. «Каждый отдельный человек сохраняет в ней только фрагментарное и отдаленное участие, занимаясь некоей ограниченной сферой, над которой находится сводящая все эти… особенные движения… в единство душа; у него нет чувства и деятельного представления о целом».[1023]Профессиональное сословие, к которому мы принадлежим, представляет собой нечто более исключительное, нежели у древних; тем важнее для нас по меньшей мере сохранить представление и понятие о «полной жизни» и заняться прежде всего гуманистическими исследованиями. «Они дают близкое представление о человеке в целом; свобода, присущая древним государствам, глубокая связь между общественной и частной жизнью, между всеобщим смыслом и образом мыслей личности влекут за собой собой то, что великие интересы индивидуальной человеческой природы, важнейшие устои общественной и частной деятельности, силы, которые возвышают и низвергают народы, представляются мыслями повседневного обихода, простым естественным взглядом на повседневные предметы, привычно присутствующие вокруг, — мыслями, которые при нашем образовании не входят в круг нашей жизни и наших действий; поэтому и законы, и обязанности в своем живом облике также проявляются для нас как нравы и добродетели, а не в форме рефлексии и принципов, которыми мы руководствуемся как внешними и обязательными для нас предписаниями».[1024]Для того, чтобы сохранить это основное представления о благородной жизни в целом и укрепиться в некоем «внутреннем месте», в которое можно уйти от разобщенности нашей действительной жизни, нужно пройти гимназический курс и поучиться у греков и римлян.

Однако по существу в отношении Гегеля к миру признание того, «что есть», преобладает над критикой существующего, ориентирующейся на образование древних. Его чувство действительности отвергало «вечных юношей», которые хотят низвергнуть существующий порядок и демонстрируют свою «необразованность» тем, что они не желают отчуждаться от себя самих и вступать в действительность. Если они принадлежат к высшим сословиям, говорит Гегель, словно предвидя появление своих революционных учеников, то они собираются вместе и, чтобы «пробить дыру в порядке вещей», составляют пустые программы о том, каким, по их мнению, должен бы быть мир.